Север и Юг

Уверен: короткая встреча принесет больше пользы, чем все лекарства, вместе взятые, и, возможно, поставит ее на ноги, — боюсь, правда, что для твоего брата это очень опасно.

— Но ведь прошло столько лет…

— Ничего не изменилось. Правительство обязано строжайшим образом подавлять любые выступления против власти, особенно на флоте, где офицер должен неуклонно исполнять воинский долг, опираясь на поддержку закона. При этом никто не думает, как далеко заходит тирания, доводя до безумства и без того горячие головы. Во всяком случае, в качестве убедительного аргумента в защиту бунтовщиков это обстоятельство не принимается. Морское ведомство не жалеет расходов, отправляя на поиски все новые корабли, чтобы схватить виновных. Срок давности не стирает память о беспорядках. Из реестров Адмиралтейства преступление должно быть смыто кровью и никак иначе.

— Ах, папа, что же я наделала! И все же в ту минуту не могла поступить иначе. Уверена, что и сам Фредерик решит рискнуть.

— Непременно! Иначе он не сможет поступить. Поверь, Маргарет, я рад, что ты написала, хотя сам бы этого не сделал. Благодарен, что все получилось именно так: я бы колебался до тех пор, пока не стало бы слишком поздно. Дорогая дочка, ты приняла верное решение, а что будет дальше, не нам судить.

Казалось бы, отец поддержал и даже похвалил, однако его рассказ о жестокости наказания бунтовщиков привел Маргарет в отчаяние. Что, если она заманит брата домой, чтобы кровью смыть воспоминание о роковой ошибке?! Несмотря на бодрые слова, в глубине души мистер Хейл тревожился за сына, и Маргарет это чувствовала. Со вздохом она взяла отца под руку, и они устало побрели домой.

Глава 26. Мать и сын

Торнтон покинул дом Хейлов, ослепленный и оглушенный отвергнутой страстью. Чувствовал он себя так, словно Маргарет говорила и двигалась не с нежной грациозностью истинной леди, а набросилась на него с кулаками подобно грубой крикливой торговке. Голова раскалывалась от боли, а пульс бился судорожно, то замирая, то неестественно разгоняясь. Нескончаемый уличный шум, суета, яркий свет солнца казались невыносимыми. Он обозвал себя безмозглым глупцом: стоило ли так страдать? В эту минуту даже не удавалось припомнить причину переживаний и понять, соответствует ли она последствиям. Если бы только он мог присесть на крыльце и разрыдаться, как маленький мальчик, что изливает в слезах горькую обиду! Он твердил, что ненавидит Маргарет, однако острое чувство любви пронзало унылый мрак подобно молнии, лишая слова малейшего намека на правду. Душевные страдания приносили странное утешение: не зря он сказал, что, как бы она ни презирала или отталкивала с холодным равнодушием, не отступит ни на шаг. Ей не удастся его отпугнуть.