История нового имени

Она занервничала и пошла ходить по квартире: во-первых, чтобы показать, что она тут не в первый раз, а во-вторых, чтобы иметь законный повод для возмущения: «Нет, это надо такую грязь развести! Посуда не мыта, кругом пылища, носки с трусами по всему полу раскиданы! Как только бедный Стефано живет в такой помойке!» Ее охватило судорожное желание предпринять хоть что-нибудь, и она принялась подбирать с пола грязную одежду. «С завтрашнего дня, – крикнула она из спальни, – я буду приходить и сама тут все убирать. Ты только посмотри, как у тебя кровать застелена! Стефано не любит, когда простыни смяты, он мне сам говорил, что сто раз тебе объяснял, чтоб ты расправляла простыни, но до тебя не доходит!» Тут она замолчала, постояла немного с потерянным видом, а потом тихо сказала:

– Уйди с моего пути, Лина! Если ты не уйдешь, я убью твоего сына.

– Ада, ты ведешь себя в точности как твоя мать, – ответила Лила."

"Вот и все, что она ей сказала. Сегодня я пытаюсь представить себе, как звучал ее голос. У Лилы в принципе была маловыразительная манера речи, и я думаю, что она произнесла эту фразу в своем привычном ледяном или равнодушном тоне. Правда, годы спустя она рассказала мне, что вид Ады в ее доме напомнил ей ту ужасную сцену, когда Мелина – брошенная любовница – высунулась из окна, глядя на переезд семьи Сарраторе, и швырнула вниз утюг, едва не убивший Нино. Тлеющий огонь страдания перекинулся от матери к дочери, заставив Лилу содрогнуться; только теперь в роли мучительницы выступала не жена Сарраторе, а она сама. Никто из нас не заметил, что история повторилась, словно отразившись в кривом зеркале. Но Лила заметила. Наверное, поэтому она почувствовала к Аде не злость, а жалость. Она протянула к ней руку и сказала:

– Сядь, я заварю тебе ромашку.

Но Ада уловила в ее словах, а главное – в этой протянутой руке – оскорбление. Она отскочила и, закатив глаза так, что остались видны одни белки, завопила:

– Ты что, думаешь, я свихнулась? Свихнулась, как моя мать? Берегись, Лина! Не трогай меня! Отойди от меня подальше! Вон, ромашку себе завари! А я пока уберу весь этот срач.

Она подмела и вымыла полы и застелила постель, больше не произнеся ни слова.

Лила смотрела на нее, боясь, что Ада вот-вот сломается, как ломается изображающая человека кукла, если автомобиль при испытаниях набирает слишком высокую скорость. Потом она взяла ребенка и вышла из дома. Она долго гуляла по улицам нового квартала, разговаривала с сыном, показывала ему разные вещи и говорила, как они называются, и рассказывала сказки. Но делала она это не столько ради того, чтобы развлечь сына, сколько для того, чтобы заглушить собственную тревогу. Лишь увидев, как Ада выскочила из подъезда и бегом, как будто куда-то опаздывала, умчалась прочь, Лила вернулась домой.