История нового имени

С первых же прочитанных строк на меня накатила дурнота. В Пизе мое состояние только ухудшилось и с каждым днем делалось все невыносимее. Каждое написанное Лилой слово, каждая ее фраза, даже относящаяся к периоду детства, заставляли меня почувствовать собственную ущербность. Они обессмысливали, лишали содержания мои слова и мысли – не только давешние, но и сегодняшние. В то же время каждая страница пробуждала во мне новые идеи, как будто до сих пор я жила в каком-то оцепенении, с усердием занимаясь тем, что не имело никакого значения. Я выучила эти дневники наизусть. В конце концов я благодаря им пришла к убеждению, что мой университетский мир – с друзьями и подругами, относившимися ко мне с большим уважением, с доброжелательными преподавателями, побуждавшими меня стремиться к большему, – представлял собой замкнутую вселенную, слишком хорошо защищенную, а потому предсказуемую, особенно по сравнению с тем бурным миром, который Лила в условиях нашего квартала сумела запечатлеть в торопливых строках, плотно покрывавших помятые и усеянные пятнами листы ее тетрадей."

"Все, что я делала до сих пор, показалось мне ненужным. Страх не давал мне сосредоточиться на учебе. Франко Мари уже отчислили, я осталась одна, и мне никак не удавалось избавиться от ощущения собственного ничтожества. В какой-то момент я поняла, что провалю экзамен и буду вынуждена вернуться домой. Вот почему одним ноябрьским вечером я вышла из дома, на всякий случай прихватив с собой жестяную коробку. Я остановилась на мосту Сольферино и бросила коробку в воды реки Арно.

106

В последний год в Пизе я полностью пересмотрела свое отношение к тому, что произошло за три предыдущих года. Я разлюбила и этот город, и своих однокурсников, и преподавателей, и экзамены, и зимние дни, и политические митинги весенними вечерами возле Баптистерия, и фильмы в киноклубе, и весь неизменный городской ландшафт: студенческое общежитие, набережную Пачинотти, улицу Двадцать Четвертого Мая, виа Сан-Фредиано, пьяцца Кавальери, виа Консоли-дель-Маре, виа Сан-Лоренцо – одни и те же знакомые маршруты по местам, так и не ставшим своими; пусть булочник со мной уже здоровался, а продавщица в газетном киоске делилась своими соображениями о погоде, их голоса, несмотря на мои старательные попытки их копировать, продолжали звучать как чужие, и чужим оставался цвет камней, деревьев, вывесок, облаков и неба.

Не знаю, была ли в том вина дневников Лилы. Очевидно одно: после того, как я их прочитала, и задолго до того, когда выбросила жестянку со всем ее содержимым, мной овладело разочарование. Исчезло первоначальное ощущение, что я нахожусь в гуще битвы.