История нового имени

Но после ужина и обычных разговоров садилась за книгу, проваливаясь в неведомый Стефано параллельный мир, в котором обитали только она и Нино.

Кем в то время был для нее юный студент? Предметом сексуальной одержимости, заставлявшим ее сутки напролет витать в эротических грезах. Человеком, пробудившим ее от интеллектуальной спячки: теперь она тянулась за ним к новым высотам знания. Но главное, она жила во власти мечты – вполне абстрактной – о тайном союзе двух любящих сердец, приютом для которых должен был стать то ли шалаш, то ли лаборатория по изучению глобальных проблем мироздания. Ему в этой картине отводилась роль лидера, ей – роль преданной помощницы, готовой делиться с ним своими скромными озарениями. В те редкие разы, когда их свидание продолжалось не несколько минут, а хотя бы час, они тратили этот час на секс и разговоры. Лила тогда ощущала всю полноту бытия, и тем невыносимей было ей возвращаться в колбасную лавку и в постель к Стефано.

– Я больше так не могу.

– Я тоже.

– Что же нам делать?

– Не знаю.

– Я хочу всегда быть с тобой, – говорила Лила. И добавляла: – Или хотя бы несколько часов каждый день.

Но как сделать, чтобы их свидания были регулярными и в то же время безопасными? Водить Нино к себе домой она боялась, видеться с ним на улице боялась еще больше. Помимо всего прочего, Стефано имел обыкновения среди дня звонить в лавку, и, если он ее не заставал, ей становилось все труднее изобретать правдоподобные объяснения своего отсутствия. Разрываясь между нетерпением Нино и недовольством мужа, она, вместо того чтобы реально оценить происходящее и признать, что она попала в безвыходное положение, повела себя так, словно мир – это театральная сцена или шахматная доска, и ей достаточно сменить декорации или передвинуть пару пешек, чтобы игра – ее игра, их двойная игра — продолжилась как ни в чем не бывало. Будущее свелось для нее к завтрашнему дню, который переходил в послезавтрашний, и так далее. Иногда оно обретало очертания кровавой драмы, о чем осталось немало свидетельств в ее дневниках. Она не писала: «Муж меня убьет», но перечисляла всевозможные чрезвычайные происшествия, порой выдуманные. Чаще всего это были истории убитых женщин, и Лила акцентировала внимание на жестокости убийцы и количестве пролитой крови. Она называла подробности, которых не могло быть в газетных репортажах: вырванные глаза, исполосованное бритвой горло, вонзенный в грудь нож, отрезанные соски, живот, вспоротый от пупка до лобка, иссеченные половые органы. Складывалось впечатление, что подобным образом она пыталась избавиться от реальной опасности, сведя насильственную смерть к словесной форме, поддающейся управлению.