История злодейки

Вначале отказала королю в постели, на что мне пришлось закрыть глаза в виде исключения и желания поэкспериментировать. Но теперь твоя попытка сбежать показалась просто смешной.

— Смешно тут, похоже, только мне, — с горечью покачала я головой и зло хохотнула. — Я прекрасно отдаю себе отчет, что мне бежать некуда! Хотела бы — попыталась уже давно.

— А ты и пыталась. Я даже помню, как ты плевалась кровью после трех попыток, валясь в моих ногах, — кивнул он, пока Демьян молча и неподвижно стоял в стороне, сложив руки на груди, с усталым и отрешенным выражением лица, словно его это все и не касается.

От воспоминаний почувствовала, как меня на короткий момент захлестывает страх и паника. Я эти моменты тоже помню. Не уверена, что вообще, когда-нибудь, забуду их. Как и то, что Себастьян побрезговал даже избивать меня лично, предпочтя поручать это другому, пока сам наблюдал за экзекуцией, с наслаждением вслушиваясь в мои крики и стоны боли. Поручал тому, кто был куда искуснее и умудрялся не сломать и ничего не повредить в моей внешности, при этом доставляя такую боль, от которой хотелось выть просто при воспоминании.

Демьян никогда не поднимал на меня руку. Никогда по собственной воле, лишь по приказу… Но если поднимал — я хотела умереть.

Забавно то, что с каждым ударом, моя ненависть росла лишь к Себастьяну, потому что ничего не прекращалось, пока он не отдавал приказа остановиться. Я столько раз вглядывалась в лицо Яна в момент избиения… Я так отчаянно хотела увидеть в его внешности хоть огонек удовольствия, как подтверждение того, что ему и самому нравится то, что он со мной делает. Ведь тогда мне было бы легче его ненавидеть. Но он всегда был спокоен, собран, профессионален, действуя коротко, быстро, но максимально эффективно, выглядя при этом так… словно его в это время там и не было. Словно отрешался от всего.

Я так отчаянно хотела ненавидеть его так же сильно, как Себастьяна. Но, почему-то, больнее было именно тогда, когда Демьян бережно и осторожно поднимал меня с каменного пола из лужи собственной крови, нес на мою жесткую койку в персональной камере… и молча обрабатывал раны, которые сам же и нанес. Молчал и тогда, когда я плакала, ругалась на него, кричала о том, как его ненавижу, просила убить меня… И чем больше кричала о ненависти, тем больше казалось, что больше убеждаю не его — себя. Он молчал и продолжал ухаживать, порой насильно заставляя есть и пить, когда я объявляла забастовки и желала просто медленно умереть, чем жить именно так, как от меня требовали и к чему принуждали.

Я отлично помню мою последнюю попытку побега, ее последствия — еще более жестокие, чем прежде.