Истоки

Слеза упала из ее глаза и скатилась по алебастровой коже.

Я приблизился, чтобы стереть ее с помощью указательного пальца, затем осторожно коснулся своей кожи языком — отголосок того, что я сделал на Балу Основателей.

Ее слезы были солеными на вкус.

Как у человека.

Я прижал ее к себе, крепко сжимая в объятиях.

Не знаю, как долго мы сидели так, вместе.

Но как только слабый свет утра проник в окно, я поднялся.

— Я прекращу это, Кэтрин.

— Я буду защищать тебя до самой смерти.

— Клянусь

Глава 24

25 сентября 1864 года.Говорят, что любовь может преодолеть все.

Но может ли любовь преодолеть веру Отца в то, что Кэтрин и такие как она демоны — дьяволы?

Я не преувеличу, если скажу, что Кэтрин — ангел.

Она спасла мою жизнь — и жизнь Анны.

Отец должен узнать правду.

Когда он узнает, он не сможет отрицать доброту Кэтрин.

Это мой долг, как Сальватора оставаться верным своим убеждениям и той единственной, которую я люблю.

Настала пора действовать, а не сомневаться.

В моих венах течет уверенность.

Я заставлю отца понять правду — что все мы на одной стороне.

И с этой правдой придет любовь.

Отец прекратит осаду.

Клянусь своим именем и своей жизнью.

На протяжении оставшегося дня, я сидел в своей спальне за столом, поглядывая в пустую тетрадь, обдумывая что делать.

Если отец узнает, что Кэтрин — вампир, он прекратит охоту.

Ему придется.

Я видел как он смеялся с Кэтрин, пытаясь произвести на неё впечатление историями о его детстве в Италии, и обращался с ней как со своей дочерью.

Кэтрин дала моему отцу энергию, которую я никогда в нем не видел.

Она дала моему отцу жизнь.

Но как я мог убедить его в этом, когда он настолько глубоко презирает демонов?

В то же время отец был рациональным.

Способным рассуждать логически.

Может быть, он поймет то, чему Кэтрин уже научила меня: не все вампиры — зло.

Они находятся среди нас, плачут, как люди; все, чего они хотят — обрести настоящий дом и быть любимыми.

Наконец я собрался с духом, поднялся и захлопнул тетрадь.

Это было не школьное задание, и мне не нужны были записки, чтобы говорить от сердца.

Я был готов откровенно поговорить с отцом.

В конце концом, мне было почти восемнадцать, и отец собирался оставить мне Веритас.

Я сделал глубокий вдох, спустился по винтовой лестнице, прошел через гостиную и решительно постучался в кабинет отца.

""Войдите!"" — раздался приглушенный голос отца.

Я еще не успел даже коснуться дверной ручки, когда отец сам распахнул дверь.

На нем был строгий пиджак с веточкой вербены на лацкане, но я заметил, что, вместо гладко выбритого лица, у него была щетина с проседью, а его глаза были налиты кровью и затуманены.

""Я не видел тебя прошлой ночью на балу,"" сказал отец, пропуская меня в кабинет.

""Я надеюсь, ты не был в той шумной, безразличной ко всему толпе"".

""Нет"".