Источник счастья

Москва, 1917Письмо из Ялты было прочитано вслух, в столовой. Потом Михаил Владимирович внимательно перечитал его ещё раз, уже в своём кабинете, вместе с Агапкиным.

Пока Федор болел, в доме появилась железная печь. Её поставили в Таниной комнате, трубу вывели в форточку. Дров достать не сумели. Данилов одолжил топор у дворника и кое-как разломал на мелкие куски старый платяной шкаф, стоявший в кладовке. Из госпиталя Потапенко и Маслов принесли для профессора инвалидное кресло на колёсах.

Пакеты с едой, бинтами и пелёнками приняла няня. Шофёр не стал даже заходить, просто отдал дары, объяснил, что они присланы для профессора по распоряжению наркома Луначарского, и удалился.

— Вот как тебя, Мишенька, любят больные, не забывают, — сказала няня, — это тебе от какого-то Луки Чарского посылка. Как раз всё, что нужно, ситники, чай, сахар, мыло, свечи. Даже бинты и пелёнки."

"Слово «нарком» няня упустила, а профессор долго вспоминал, кто же такой Лука Чарский, но так и не вспомнил. Всем хотелось есть, темнело, кончились свечи, а электричества не включали, Мишу надо было перепеленать, профессору сделать перевязку, в общем, дары от неизвестного Луки оказались очень кстати.

Данилов к тому времени уже спал. После недели бессонных ночей он проспал сутки, как убитый.

Когда Агапкин вернулся из лазарета, ему были рады все, включая полковника. Павел Николаевич горячо благодарил его, обнял. Федор поморщился и тихо скрипнул зубами, но никто не заметил этого.

Клавдия согрела для него воду, Андрюша поливал из ковшика в ванной. Потом пили чай с колотым сахаром, с калачами и рассказывали о щедром загадочном Луке Чарском.

— Что же с вами случилось? — спросил Михаил Владимирович, когда они остались вдвоём в лаборатории.

— Я вышел, увидел разрушенные изуродованные дома, осколки кирпича. Битое стекло хрустит под ногами, замёрзшая грязь смешана с кровью. Фонари пылают, как факелы, пока не выйдет весь газ. Лица людей на улице какие-то совсем новые, серые, чужие. Аптека в Леонтьевском переулке сгорела дотла, головешки дымятся, запах едкий, невозможный.

Федор говорил и осматривал омоложённых крыс. Все до одной были живы. Григорий Третий сидел все также, в отдельной клетке. Только что он спокойно, неспешно сожрал свою порцию зерна, попил воды и теперь смотрел на Агапкина. Алые глазки блестели, быстро, чутко трепетали крошечные розовые ноздри. Уши были напряжённо подняты, как будто крыс внимательно слушал разговор.

— Меня остановил красный патруль, — продолжал Федор, — трое, с винтовками. Они меня спокойно обыскали и ограбили. Забрали портмоне, папиросы. Потом при мне сняли пальто со старика, и я ничего не мог сделать. Я не взял с собой пистолет.

— И это большая удача, Федор.

— Не знаю.