ИСТИНА

— Вы интересовались, не случалось ли с Луневым чего-нибудь необычного?

— Ничего.

Генерал поднял трубку, нажал на кнопки набора. Подождал, пока ему ответят."

"— Добрый вечер… Можно Андрея Анатольевича?.. Спасибо, Андрей Анатольевич, Некрасов приветствует. Не оторвал? Помните наш разговор?.. Вот и хорошо. Не очень утомим, если заедем с моим коллегой? Спасибо… Ждите. — Генерал положил трубку, нажал кнопку селектора. — Машину, пожалуйста. Поехали.

Казаринов встал, пошел за Некрасовым. Он не задавал лишних вопросов, не удивлялся. Надо — значит, надо. В машине Некрасов сказал шоферу:

— Проспект Вернадского.

— Какой дом, товарищ генерал?

— Сто девятнадцать.

Они ехали к члену-корреспонденту Академии наук Андрею Анатольевичу Ефремову. Он был научным руководителем докторской диссертации Лунева.

Квартира Ефремова была большой и гулкой. В ней отдавались эхом шаги и голоса.

Они прошли в большую, почти без мебели комнату. Хозяин усадил гостей в кресла у журнального столика, принес чай.

— Кофе не предлагаю. Время позднее, боюсь, ночью не уснете.

Ефремов взял чашку, с любопытством посмотрел на Некрасова, словно приглашая его начать разговор. И генерал понял этот молчаливый взгляд и задал первый вопрос:

— Андрей Анатольевич, нас интересует ваш коллега Лунев. Что вы можете о нем сказать?

— Ого, начали атаку с ходу, без разведки. — Ефремов поставил чашку на стол. — Лунев? — Он помолчал, собираясь с мыслями, и спросил: — А что именно вы хотите узнать о нем?

— Все, что знаете, и, конечно, ваше мнение о нем.

— Когда люди, работающие в вашей службе, задают подобные вопросы, надо хорошо подумать, прежде чем ответить.

Ефремов встал, зашагал по комнате. «Видимо, точно так же он шагает, когда читает лекции студентам», — подумал Казаринов.

— Лунев… — продолжал Ефремов, — необычный, умный, талантливый человек. Я знаю его давно. Еще по институту. Он оставлял у меня некое двойственное впечатление какой-то недосказанности, что ли. Знаете, как говоришь о чем-то и недоговариваешь. Вот такой же Лунев. Понимаете, у него все было несколько иначе, чем у других. Он поступил в институт в сорок пятом. Мы знали, что он партизанил, был ранен. Но никто и никогда не видел его ни с орденами, ни с колодками, ни с нашивками за ранение. Он вообще никогда не вспоминал об этом. Ученый прекрасный. Вернее, был им.

— Почему был, Андрей Анатольевич? — вмешался в разговор Казаринов.

— В науке нельзя останавливаться.

— А почему это случилось? — спросил Казаринов.

— Почему? Сам удивляюсь. Он вообще очень изменился за последнее время. В нем словно какой-то стержень сломался. Был хороший ученый, и свое дело любил, и, конечно, хотел стать доктором, а там и членкором… И вдруг все это кончилось.