ИСТИНА

Дура была. Он красивый, как артист кино. Всегда одет хорошо, одеколоном от него пахло. Таких, как он, я только в фильмах видела. Очень мне хотелось ему услужить. А как-то Броник говорит мне, что машина нужна. Зачем, спрашиваю. А он мнется. Потом мы выпили на одной вечеринке, и я к нему пошла, он мне ночью и рассказал, что ждет людей «от Советов»…

Казаринов отметил, что Явич сказала не «от наших», не «от русских», а «от Советов». Так говорили в западных областях сразу после войны. А впрочем, где Явич-то могла научиться говорить иначе. Не в колонии же?

— …Я и пошла к Рискевичу. — Явич замолчала.

— А потом вы встречались с Голембой?

— Нет. Через неделю в его доме немцы партизан брали каких-то, я думала, что и он погиб.

— Больше вы с ним не встречались?

— Видела в Москве случайно. Он на улице Горького в машину садился.

— Вы его узнали через столько лет?

— А он совсем не изменился, даже не поседел. Только заматерел, интереснее стал. Он в «жигули» садился.

— Сичкарь сказал, что вы запомнили номер машины?

— Да, — женщина открыла сумку, достала записную книжку, — МКП 69–23.

— Граджина Станиславовна, вам надо на несколько дней покинуть город. Вам есть куда поехать?

— А отпуск дадут?

— Да.

— Тогда полечу в Гродно.

— Пожалуйста, сейчас будет готов протокол, вы подпишите его и можете идти домой.

Казаринов из окна видел, как Явич пошла к площади мимо сквера. За ней шли двое.

— Странная у нас работа, Сергей. Охраняем агента абвера.

— Бывшего. Она отбыла наказание и искупила вину. Теперь она, Женя, имеет полное право пользоваться нашей защитой, как каждый советский человек.

— Все равно странно устроен мир, Сережа.

— Ну что же, вечером летим в Москву? Время у нас есть? — спросил Катаев. — Я пойду погуляю по городу.

— Иди и помни, что в нашем возрасте свидания с прошлым не всегда приносят радость.

Никитин и Прохоров приехали в госпиталь под вечер.

Наумова перевели в отдельную палату, ее называли генеральской. Почему именно генеральской, Никитин так и не мог понять. Насколько он помнил, в ней лежали несколько его друзей, так и не получивших этого высокого звания."

"Повязку с головы Олега сняли, только у виска белела марлевая нашлепка.

— Ты совсем молодец, Наумов, — сказал Никитин неестественно громко, так, как говорят, когда кому-то лгут о его здоровье.

— Владимир Петрович, — Наумов приподнялся на локтях, — я вижу лицо человека, который наехал на меня. Очень хорошо вижу. Уверен, я знал его, но вспомнить не могу.

— Олег, где ты был в тот вечер перед поездкой в Химки?

— У Брозуля. У Сергея Петровича Брозуля.

— Ты говорил там, что летишь к Сичкарю?

— Да.

— Вы были вдвоем?

— Нет, — сказал Наумов, — нет. Он засмеялся внезапно.

— Ты что, Олег? — подошел к кровати Прохоров.

— Я вспомнил, вспомнил, чье это лицо.