Исступление

Сохрани этого ребёнка, и больше работать тебе не придётся. Я заплачу тебе столько, что унести не сможешь. А не сохранишь — отрублю тебе руки. Ты хочешь остаться без рук? — в широко распахнутых глазах доктора увидел своё отражение. Сам зверь смотрел на него оттуда.

— Нне-ет… То есть, — запнулся, затрясся. — Я сделаю всё, что смогу!

Марат оскалился, притянув доктора ближе.

— Ты сделаешь возможное и невозможное.

— Да! Я сделаю!"

"Наверное, не следовало так запугивать врача, но хороший стимул ему явно пригодится.

А потом Хаджиев перестал существовать на то время, пока решалась судьба его нерождённого ребёнка. И пусть он не был готов снова становиться отцом, пусть хотелось порвать пасть тому докторишке, что поставил диагноз Снежане, но терять ребёнка не хотел. Только не снова.

Невероятно долгие часы до рассвета, и чувства обострены до предела. Казалось, слышал каждый звук, даже сердцебиение из палаты, где по подушке разбросаны белые кудри. Обоняние улавливало тошнотворный запах медикаментов, который въедался в одежду, в кожу, в лёгкие. Всё на грани.

Марат знал: случись непоправимое, Снежану это убьёт. Он видел, чувствовал её материнскую нерастраченную энергию. Понимал, что значит для неё ребёнок, появления которого никогда не ждала. Хотя, вполне возможно, что ждала. Только какая нахуй разница теперь, когда не ясно, выживет ли мелкий.

Болью по грудине полоснула жуткая мысль, что первого сына убил его друг, а второго — он сам. Рвано выдохнув, долбанулся затылком о стену, взревел зверем и глухо застонал.

Нет. Не умрёт сын. Он родится. Родится, несмотря ни на что.

— Пожалуйста, пусть он родится, — прошептал в темноту ночного коридора и, услышав в ответ лишь эхо чьих-то отдалённых шагов, закрыл глаза.

Может, врачам были дороги руки, может, осознали, что домик на берегу моря и отличная прибавка к пенсии — достойный вариант встретить старость, а, может, просто выполняли свой долг, но ребёнок выжил.

* * *В горле пересохло, словно я не пила несколько дней, а самочувствие — будто с креста сняли. Так паршиво ещё никогда себя не чувствовала.

Машинально схватилась за живот. Маленький… Что с ним? Боли не было. Может, её и не должно быть? Или… Попыталась встать, но чья-то рука меня удержала. Марат.

— Ребёнок жив. Ляг и не поднимайся, пока тебе не позволит врач.

И разом, вместе с облегчением накатила слабость. Я упала обратно на подушку, повернулась к Хаджиеву.

Он был мрачен. Глядел на меня так тяжело, что невольно съежилась.

— Я…

— Замолчи, — оборвал меня на полуслове, вскочил со стула. Только сейчас обратила внимание, как сильно он злится. Об этом говорили как сжатые кулаки, так и нехороший взгляд, которым он время от времени награждал меня, шагая по комнате.