Исповедь узницы подземелья

Когда я узнала об этой истории, мне показалось, что волосы на моей голове зашевелились, – как она могла оставить этот ужасный поступок безнаказанным? Неужели ей ни разу не пришло в голову, что Мохов может запереть там новую жертву? Ведь если бы она написала заявление в милицию, мы бы не сидели в этом проклятом подвале три с половиной года, ежеминутно балансируя между жизнью и смертью!

Я ненавидела Мохова, я считала и считаю его чудовищем… Я могу с полной уверенностью сказать, что у меня нет и никогда не было так называемого «стокгольмского синдрома». Я не испытывала симпатии к нашему похитителю, я ни разу не сочувствовала ему, не отождествляла себя с ним и тем более не искала ему оправданий. Возможно, если бы он как-то разговаривал с нами, если бы делился своими мыслями, выстраивал какие-то теории, как он видит наше и своё будущее – да, возможно, моя психика и подверглась бы таким изменениям и я начала бы испытывать какие-то чувства, описываемые психологами как «стокгольмский синдром». Это может показаться удивительным, но за три с половиной года общения с Моховым я знала о нем только три вещи: город, в котором он живет, его фамилию и наличие живой матери. Даже свой возраст он держал в секрете. Мы с Леной были для Мохов как… некая разновидность домашних зверьков (не зря же он сравнивал нас с кроликами), он воспринимал нас исключительно с точки зрения сексуальных объектов. Вот у кого-то есть резиновые куклы, а у Мохова были мы… Поэтому и чувства у нас были соответствующие ситуации: ненависть, ярость, злость. Хотя со временем, не могу не признать, чувства мои поменялись. Сейчас, после долгих лет ярко выраженной ненависти, у меня к нему осталась только… жалость. Обыкновенная жалость. Он ведь тоже человеческое создание, он был рожден женщиной, вскормлен молоком своей матери. Что и в какой момент так изменило его, что он пустил свою жизнь под откос и сотворил такое не только с собой, но и с нами?

Еще одним потрясением стала и новость о том, что подельник Мохова, Алексей на самом деле являлся женщиной. И в тот страшный вечер она специально играла роль молодого обаятельного человека, чтобы заманить нас в подвал. Правда, на суде Елена Бадукина (так звали сообщницу Мохова) клялась, что не знала о нашем заточении, но я ей почему-то совсем не верю.

Спустя несколько дней после моего возвращения домой мне предложили консультацию у психолога. Внутри себя я понимала, что помочь мне освободиться от груза мыслей о мрачном подвале на данный момент не сможет никто, но мама настояла – и мы отправились.

Я вошла в палату, где меня уже ждали. Это была женщина средних лет и какой-то… серой, смазанной внешности.