Исповедь

(Я отметил про себя, что нужно будет помолиться и попросить у Бога прощения за эту ложь, как и за то, что собирался сделать.) – Я, э-э-э, все же надеюсь скоро тебя увидеть.

Она одарила меня великолепной улыбкой, затем встала и схватила сумку.

– Я тоже. До свидания, святой отец.

Я даже не мог дождаться, когда Поппи покинет церковь. Как только она вышла из кабинета, я встал и запер дверь. Затем сразу подошел к своему столу, чтобы опереться на него, пока возился с ремнем."

"Не было времени испытывать чувство вины или подвергать сомнению свое поведение да и вообще думать. Я даже не спустил полностью брюки, только вытащил член и принялся быстро и безжалостно дрочить, мечтая лишь об оргазме.

Я старался думать о ком-нибудь другом, о ком угодно, только не об этой женщине, которая обратилась ко мне в поисках Божьего прощения и утешения. Но мои мысли постоянно возвращались к ней, я представлял ее в том клубе, как она танцевала только для меня, как оттягивала в сторону свои трусики и показывала мне то, что я больше всего хотел увидеть.

Господи, помоги.

Я почувствовал приближение оргазма, напряжение внизу живота нарастало, посылая электрические разряды по всему телу. Я трахал свой кулак, желая, чтобы это была Поппи Дэнфорт: ее рот, кис-ка или задница, – не имело значения, что именно. А затем я кончил, представляя, что изливаюсь на ее бледную кожу.

Моя рука замерла, дыхание замедлилось, и на меня обрушилась реальность. Я стоял в своем кабинете с членом в руке, забрызгав спермой свой настольный литургический календарь, а с плаката на стене на меня укоризненно смотрел святой Августин.

Черт.

Дерьмо.

Оцепенев от содеянного, я застегнул брюки, вырвал верхний лист календаря и выбросил его. Шуршание плотной бумаги было оглушительным и почти обвиняющим, и, черт побери, какого хрена я натворил?

Я сел в кресло и уставился на святого Августина.

– Не прикидывайся, будто не знаешь, каково это, – пробормотал я. Облокотившись на стол, я спрятал лицо в ладонях и надавил на глаза.

Поппи Дэнфорт не планировала никуда уезжать. Она жила здесь и собиралась вернуться. Я не сомневался, что мы коснулись лишь верхушки айсберга ее «плотских» признаний. Я должен был взять себя в руки, потому что понимал, что не могу вести себя при каждой нашей встрече как подросток с разыгравшимися гормонами. Я знал, что должен буду не только выслушать ее, но и проявить понимание, сочувствие и сострадание, в то время как мог думать только о ее ротике с этими слегка несовершенными зубами.

В глазах заплясали черные точки, но я все равно не убирал руки. Я не хотел сейчас видеть свой кабинет и изображение святого Августина.