Исповедь

Может, от чувства вины или чувства греха. Что-то изменилось, как это произошло со мной в те минуты у алтаря, когда грань между духовным и мирским полностью стерлась, и мне показалось, что я сейчас принял участие в чем-то святом, как будто прижал обнаженные ладони к престолу милосердия в облаке из ладана и пота.

Я опустился перед Поппи на колени и развязал шелковый поводок, используя его, чтобы осторожно промокнуть с ее лица следы моего оргазма.

– Игра окончена, – тихо произнес я, проводя кончиком носа вдоль ее подбородка.

– Кто, по-твоему, победил? – прошептала она.

Я заключил ее в объятия и притянул к себе, целуя в макушку.

– Ты еще спрашиваешь? Конечно, ты, ягненок. – Она прильнула ко мне, и я покачивал ее взад-вперед, мою драгоценную, милую женщину. – Это всегда ты.

XXI

Осенняя ночь окутывала машину, пока мы ехали домой, и я не сводил глаз с профиля Поппи, освещенного лампочками на приборной панели и выделявшегося силуэтом на фоне бархатной ночи за окном.

Произошедшее в клубе… это было непристойно, но дарило очищение и возбуждение, хотя я и не мог точно объяснить себе, почему. Ответ на этот вопрос был недосягаем, мерцал за завесой, к которой я мог мысленно прикоснуться только кончиками пальцев, и когда мы выехали из города в сельскую местность, я перестал пытаться и просто позволил себе насладиться величием, которым была моя Эстер, моя королева.

Я хотел, чтобы она была моей невестой.

«Я хотел, чтобы она стала моей невестой».

Эта мысль пришла с холодной ясностью, решительная и правдивая. Она отличалась от того, что я чувствовал в момент секса и Бога, ведь сейчас я был здравомыслящим и спокойным. Я любил Поппи и хотел жениться на ней.

Затем завеса наконец-то спала, и я понял. Я понял, что Бог пытался сказать мне эти последние два месяца. Понял, почему церковь называлась Невестой Христа, понял, почему в Библии была «Песнь песней», понял, почему «Откровение» отождествляло спасение мира со свадебным пиром.

Почему мне когда-то казалось, что выбор стоит между Поппи и Богом? Этого никогда не было, никакого выбора между ними никогда не стояло, потому что Бог пребывал в сексе и браке в той же степени, в какой Он пребывал в безбрачии и богослужении, а в жизни мужа и отца могло быть столько же святости, сколько и в жизни священника. Разве Аарон не был женат? А царь Давид? А святой Пётр?

Почему я убедил себя, что единственный способ, которым человек может быть полезен Богу, – это быть священником?

Поппи подпевала радио, едва различимый звук за глухим ревом «фиата» на шоссе. Я закрыл глаза и прислушался к нему, мысленно вознося молитву.