Исландская карта

– Да за что же под суд? – наивно удивился Корнилович.

– За самовольное изменение курса, повлекшее опасность для жизни наследника престола, разумеется.

– Да ведь если по совести…

– Молчите, мичман. Судят не по совести, а по закону.

Батеньков делал обсервацию. Получалось, что корвет дрейфует на норд-ост со скоростью около сорока миль в сутки.

– Течение, господа, – разводил руками штурман. – Теплое течение, отклоняемое на север Срединно-Атлантической мелью. А замеряем-ка температуру воды…

Результатом замеров стало то, что в воду опустили парус и разрешили команде купаться в льняной лохани. Южане ежились:

– Зябко. Ровно как у нас на Кубани весной.

Спускали водолаза в тяжелом костюме. Водолаз ползал по подводной части судна, добираясь до самого киля, искал повреждения.

– Кажется, обойдемся без постановки в док, – говорили в кают-компании.

– А есть ли хороший док в Понта-Дельгада?

– Есть, но всего один. Там наверняка очередь на ремонт. Охота была застрять на полгода в той дыре!

– Не скажите, лейтенант, не скажите. Азоры – место сказочное. Экзотические берега, экзотические женщины…

– Недели на две-три точно застрянем. Будут вам женщины."

"– Иной раз на рейде стоишь, на берег не пускают, а ветерок с берега запахи доносит, знаете, этак густыми волнами. Волшебное что-то…

На третий день над морем повис туман, видимость упала, и матрос зря сидел в «вороньем гнезде». А утром четвертого дня засвежело, и вскоре задул ровный норд-вест силой до четырех баллов.

Люди повеселели.

Невесел был лишь один пассажир, и звали этого пассажира Михаил Константинович. Его императорское высочество пребывал в недоуменной обиде на всех и вся. Проснувшись наутро после боя, он обнаружил, что лежит на кушетке, прикрытый пледом, что ему холодно, а бок затек, и невозможно вытянуть ноги, и голова болит так, будто кто-то перемешал ложкой все мозги да еще спрыснул их клопомором.

С головой было понятно – коньяк виноват, но почему кушетка и плед, а не кровать и одеяло? Поморщившись, цесаревич шире раскрыл глаза – и не узнал своей каюты.

Куда-то исчезла вся мебель и все скромные, но приличные особе императорской фамилии предметы обстановки. На полу и стенах не обнаружилось ковров. Остался лишь столик – как в насмешку.

Некоторое время цесаревич собирался с духом, а затем, слабо замычав, поднял хворую голову и скосил глаза туда, где полагалось стоять кровати. Увы – последняя также отсутствовала.

Тогда Михаил Константинович натянул плед на голову, закрыл с блаженным стоном глаза и стал видеть сны.

Приснилась такая гадость, что хоть караул кричи. Сон был вульгарен, страшен и попросту возмутителен: Михаил Константинович сидел в тюрьме.