Искупление вины

Чего ты, дуреха, ревешь?

Легковой автомобиль «М-1» остановился у будки охраны. Водитель терпеливо дождался, когда дневальный распахнет ворота пошире, после чего, прибавив скорость, покатил по заснеженным улицам. Весна еще не наступила, но ее неумолимое приближение ощущалось по свежему воздуху и яркому солнцу, какое наблюдается только в марте. Вроде бы холод еще не ушел, но солнце понемногу отодвигает стужу, все более вступая в свои права. Через каких-то несколько дней начнет плавиться снег, и сугробы, что крепостными стенами возвышаются вдоль дорог, заметно просядут и потекут талой водой.

Вместе с пробившимся через облака солнцем прибыло и настроение: верилось, что перерождение природы не за горами, оставалось только немного подождать, а там и немцев с родной земли погоним!

– Останови здесь, – показал майор Волостнов на трехэтажный дом, верхний этаж которого был выстроен из толстых бревен, некогда покрашенных в зеленый цвет. Под самой крышей в аккуратный ряд было прорублено несколько окошек с потемневшими от времени рамами. Первое окно – это общая кухня на четыре семьи. Следующие четыре – комнатушки.

Было одиннадцать часов утра. На улице народу немного, все на службе или на производстве. А те, кто встречались, в основном немощные или раненые. Один из стариков, постукивающий палочкой по отскобленному тротуару, заинтересованным взором проводил «Эмку», а когда та остановилась поодаль, потерял к ней интерес и потопал по каким-то своим дедовским делам.

– Ты подожди меня здесь, – сказал Волостнов водителю, – я скоро подойду.

– Слушаюсь, товарищ майор, – охотно отозвался тот."

"Неторопливым, уверенным шагом майор направился к подъезду. Деревянная перекособоченная дверь, приставшая к мерзлой земле, не без труда приоткрылась, с неохотой пропуская его внутрь. В подъезде дохнуло теплом, запахло жареной картошкой. Лев Федорович поднялся на третий этаж по скрипучим ступеням, протяжно отзывавшимся на каждый шаг, пропустил грузную женщину, учтиво поздоровавшуюся, и, подождав, когда она спустится вниз, негромко постучал в дощатую коричневую дверь.

О женщине, которая проживала в коммунальной квартире, он знал все, или почти все. Живет в двух небольших комнатенках с малолетними сыновьями, одному три года, а другому едва исполнилось четыре месяца. Еще в трех комнатах квартировались молоденькие вдовы, не успевшие до конца выплакать горючие слезы, а последнюю комнатушку занимал безрукий дед, пострадавший еще в империалистическую. Соседство не самое развеселое, у каждого невыстраданная боль. А еще дед-инвалид, когда перепьет, орет благим матом на всю квартиру, проклиная как собственную судьбу, так и Советскую власть, отнявшую у него в тридцать восьмом жену и сына.