Искупление вины

Далее ювелирное ремесло перешло к отцу Михаила, чье хозяйствование пало на семнадцатый год. Два магазина национализировали, третий приспособили под продовольственный склад, а в четвертом разместили жилищную контору. Пятый, сравнительно небольшой магазин, в силу каких-то причин, а может, по прихоти судьбы, оставили за ним, где он продолжил наследственный промысел.

Когда отец ушел на покой, то передал магазин младшему сыну, который унаследовал от предков самобытный талант и недюжинную тягу к творчеству. Особенно удавались ему кольца из серебра, которые он называл «оберегами». Их с удовольствием скупали молодожены, зная, что талант и старания мастера – хороший довесок к настоящей любви и уберегут любовный союз от напасти и дурного навета.

Михаил жил в старой части города: зеленой, очень тенистой, устроенной для покоя, где испокон веков стояли купеческие особняки, коих даже к началу войны, пусть изрядно пообветшавших, но оставалось немало. Здесь царило затишье, какого не встретишь в промышленной части города, – не слышно шума, не доносится грохот, нередкий подле заводов, лишь ветки разросшейся сирени могут робко постучать в окно, тревожа хрустальную тишину. Но это как бы не в счет…

Уложив аккуратно дело Аверьяновых обратно в сейф, Волостнов достал следующую папку, под номером «В-144/39». Дело Марии Никитичны Зотовой. Перевернул первую страницу. На разлинованный шероховатый лист была наклеена фотография привлекательной женщины, способной заворожить, околдовать и, подобно русалке, затащить в такой глубокий омут, из которого возврата не бывает.

Вот с этого места и началась темная полоса в судьбе Аверьянова – с чертополохами, с дурман-травой, с занозистыми колючками, о которые немудрено ободрать душу. А она кровоточила, зарастала коростой и снова получала нарывы. Все дело в том, что угораздило его влюбиться, да так, что белый свет становился не мил.

Лев Федорович пролистал еще несколько страниц. Далее – написанные на листочках разного формата – в клеточку и полоску – слегка пожелтевшие, вырванные из ученической тетради, со следами губной помады и жирных пятен, небрежно писавшиеся от руки – последовали многочисленные доносы. Их изучали, анализировали, давали им какую-то оценку, но написанные кляузы в ход не пускали. В них не было ничего, кроме безумной любви двух непохожих людей.

«…Считаю своим гражданским долгом как коммунист и патриот нашей Советской родины довести до вашего сведения, что моя соседка из семнадцатой квартиры ведет аморальной образ жизни, завела любовника и встречается с ним вечерами. Убедительно прошу вас принять соответствующие меры…»

Лев Федорович невольно усмехнулся, представив доброхота. Наверняка какой-нибудь бобыль, изнывающий от ревности.