Исключительное право Адель Фабер

— Я думаю отозвать его, — он отставил бокал и подался вперед, опираясь локтями о стол, нарушая все правила этикета, которые сам же так рьяно соблюдал обычно.

— У нас соглашение, — напомнила я, рывком поднимаясь со стула.

— Я передумал, — коротко бросил муж, его тонкие губы сжались в упрямую линию.

— Что ж, как пожелаешь, — я обошла стол, чувствуя, как бурлит внутри гнев, — но жить в этом доме я более не намерена. Мне надоело притворство. Надоели приемы, лживые улыбки и шепот за спиной. Я хочу оказаться как можно дальше от столицы и жить так, как мне хочется.

— Ты говоришь, как сумасшедшая, — он нервно дернулся в кресле, и на мгновение его маска хладнокровия соскользнула, обнажив растерянность. — Женщина твоего положения не может просто уехать и жить как ей вздумается.

— Не может? — я горько усмехнулась, останавливаясь у высокого окна, за которым уже сгустились сумерки. — Или ей не позволяют? Разница существенная, не находишь?

— Чего ты от меня хочешь? — муж резко поднялся, опрокинув бокал с вином, и шагнул ближе. — Я предлагаю тебе вернуться к прежним отношениям. Ради сына, ради положения в обществе. Я даже готов… — он запнулся, словно слова давались ему с трудом, — я готов дать тебе больше свободы. Позволить заниматься благотворительностью или чем там обычно занимаются женщины твоего круга."

"Я смотрела на него, а перед глазами проносились образы из памяти Адель — как он игнорировал её на приемах, оставляя одну среди хищных улыбок и оценивающих взглядов; как заставлял надевать открытые платья в холодную погоду, глухой к её робким возражениям; как оставлял наедине с мужчинами, чьи намерения были более чем очевидны. И мои собственные воспоминания — его насмешки, его угрозы, его попытки манипулировать мной.

— Не впутывай сюда Этьена, — резче, чем следовало, ответила я, невольно отступив в сторону, увеличивая расстояние между нами. — Он достаточно взрослый, чтобы понять, что его родители не могут жить вместе. И достаточно умен, чтобы видеть, как ты относился ко мне все эти годы. Как использовал меня. Как обращался словно с красивой куклой, которую можно выставлять напоказ, когда нужно, и запирать в шкаф, когда надоест.

— Ты… — осекся муж, сжав кулаки так, что побелели костяшки. — Я не узнаю тебя. Ты говоришь странные вещи. Непозволительные для женщины твоего круга.

— Может быть, я просто наконец-то говорю то, что думаю, — я скрестила руки на груди, глядя ему прямо в глаза. Мой голос звучал твердо, хотя внутри все дрожало от напряжения. — Без страха, без оглядки на твое мнение или мнение общества. Может быть, та болезнь не только отняла силы, но и дала кое-что взамен — понимание, что жизнь слишком коротка, чтобы тратить её на страх и молчание.