Искатель. 1972. Выпуск №3

А теперь ты едешь в Персию изучать животный и растительный мир и «обращать внимание на все, что примечания достойно», сегодня тебя примет императрица, чтобы лично дать высочайшее разрешение. Пройдет еще немного времени, и ты будешь знаменит. «Смотрите, это тот Гмелин, — станут говорить в гостиных. — Исследователь Персии. Примечательнейшая личность!» Личность! — Гмелин кружится по комнате, хватает трость, начинает отчаянно фехтовать.

Противник, конечно, ловок, силен, но Гмелин делает блестящий выпад, и тот падает ниц, а ученый поднимает опрокинутые стулья.

Утренний шум пугает слугу Прохора. Он трет глаза и никак не может понять, что произошло. Ведь в комнате один барин. А барин неожиданно целует Прохора в обе щеки.

— Батюшки, — тяжело вздыхает Прохор: не свихнулся бы господин. День и ночь за книгами, вот ум за разум и зашел. — Вы чайку бы с ромом выпили. Никак горячка у вас?

— Что? Что ты сказал? — Гмелин вновь хватает трость, загоняет слугу в угол и, чуть кольнув в живот, смеется: — У меня не горячка, а хороший настроений.

От волнения Гмелин заикается, говорит неправильно:

— Сей день поутру мне надобно быть во дворце… Матушка императрица меня принять желали…

— Ух ты, — Прохор отчаянно машет руками. — Дожили, значит, дожили… Слава те, господи!

— Дожили, — Гмелин усаживается в кресло и приказывает: — Мундир… Да не забудь нанять карету.

— Да, да… А то как же? — слуга второпях хватает то мундир, то щетку, почти опрометью бежит за каретой.

Гмелин его не останавливает. Ему нравится весь этот переполох. Вот так же в детстве суетилась матушка, собирая его в гости. И так же в предчувствии чего-то неожиданно прекрасного замирало его сердце.

Наконец все улажено. Прохор одергивает на ходу кафтан, бросается открывать дверцу кареты.

Громыхая, дребезжа и позванивая колокольчиком, карета катится по прямым улицам Санкт-Петербурга.

Гмелин смотрит в окно."

"Санкт-Петербург — северная Пальмира. Петр I мечтал, чтобы его город напоминал Амстердам или Венецию. Но царь ошибся: Петербург похож только сам на себя. Здесь, конечно, есть палаццо. Великолепное палаццо графов Строгановых, построенное знаменитым Растрелли, но это отнюдь не венецианский Дворец. Гмелин видит не только его красоту, но и диспропорцию: окна второго этажа слишком узки, близко поставлены и никак не гармонируют с широкими зеркальными проемами первого. Однако это вовсе не портит дворец, напротив, придает ему выражение ироническое и надменное. Сей дом — дом не венецианца, а русского вельможи, барина и мужика одновременно.

Ученый улыбается. Он вспомнил один из столичных курьезов.