Аллигат. Исход

— Гони на Клот Фэр. Где-то там, совсем рядом… — волновался его сиятельство, заталкивая вглубь себя нарастающую необъяснимую тревогу.

Адрес, адрес, — билась навязчивая мысль, стараясь выудить из глубин памяти нужные данные. Казалось, он слышал его. Не мог вспомнить, когда и от кого. Не от Ларкинза.

Некоторое время экипаж кружил по узким улочкам, пока они не наткнулись на кэб № 408, выезжавший из ближайшего переулка.

Остановив его, граф узнал адрес дома, у которого вышла женщина, по описанию кучера похожая на Шэйлу.

Конечно, Одерсгейт-стрит, — вспомнил Мартин название улицы, слышанное от Лоис Кирби, бывшей содержанки его сына. Как он мог забыть?

Почему ему было так важно догнать женщину в образе Шэйлы, он понял двадцать минут спустя.

Когда опоздал.

Он не знал, как смог жить… Жить после того, что пережил. Он смотрел на тело Шэйлы, распростёртое у его ног, и чувствовал, как затихает её дыхание."

"Душа женщины, которую хотел удержать всеми силами своего сердца, ускользала от него в чужое, неведомое время. Ускользала с каждой секундой. Улетала в небытие, а он не знал, как её удержать.

Он неожиданно остро ощутил собственное одиночество. Двадцать минут назад ничего подобного не было, а сейчас, стоило увидеть её бездыханной, как ударила в сердце боль, опалило стылой тоской, окатило холодом.

Она ушла.

Вслед за ней ушла и его душа.

Гнался за её душой, звал, уговаривал:

— Вернись! Вернись к порогу моего дома бездомной кошкой — я дам тебе приют, дам кров и пищу, тепло и ласку.

Просил:

— Вернись перелётной птицей — я не отниму твою свободу, буду рядом, буду оберегать и защищать тебя.

Умолял:

— Вернись полевым цветком — я помещу тебя в благодатную почву, напою родниковой водой. Ты пустишь новые корни. Здесь, рядом со мной. Только вернись…

Его душа искала её, витая над узкими кривыми улицами Лондона, проносилась над скрипучими мостами и безлюдными парками, заглядывала в окна всех домов в надежде найти её среди живых.

Он чувствовал себя потерянным, никчёмным, никому не нужным. Умирающим, но всё ещё живым и всё ещё не сдавшимся.

Пролетело душное дождливое лето.

Миновала промозглая ветреная осень.

Боль, застрявшая занозой в сердце, не отпускала. Не легчало. Пресловутое «время лечит» не находило его, высасывая жизнь по капле.

Погружаясь в губительное вязкое отчаяние, он тонул в нём.

Знал, что никогда не будет прежним, что эта холодная как долгая зима бесконечность отныне навсегда станет частью его сердца, его утраченной души.

Она навсегда осталась с ним. В тенях на стене, в каплях дождя на оконном стекле, в биении его сердца, в бесконечных мысленных диалогах, которые он ежечасно с ней вёл.

Раны его сердца не заживут никогда.

В нём поселилась вечная боль.

Вечная нежность.