Ищи меня в России. Дневник «восточной рабыни» в немецком плену. 1944–1945

Преступники мы, что ли, в самом деле! И документы там дадут…

Мама с Катериной уже ждали нас возле автоколонны – вереница крытых брезентом машин выстроилась недалеко от лагеря. С ними рядом стояли несколько бойцов, они о чем-то разговаривали. При нашем приближении все уставились на нас.

– Это ты – «дочка»? – с деланой строгостью спросил меня один из бойцов, в светлом овчинном полушубке, с вылезшим на лоб из-под шапки рыжеватым чубом – как видно, старший по колонне. – Загулялась где-то, красавица! Еще пять минут – и нас бы тут не было.

– Да я вовсе не гуляла, – запыхавшись, принялась было объяснять я, но чубатый не слушал меня.

– По машинам! – скомандовал он. – Держим, ребята, курс на Россию-матушку…

Уже сидя в просторном кузове мчащейся машины, я вспомнила об оставленной в лагере сумке, рванулась к кабине: «Дневники! Остановитесь! Моя сумка…»

Руфина с мамой одновременно с силой потянули меня за полы пальто назад: «Успокойся! Говорят тебе – садись же! Твоя сумка здесь. Мы сразу, в первую очередь, взяли ее…»"

"Итак, мы едем в Россию. Правда, в данный момент не едем, а остановились на ночлег в какой-то полуразрушенной польской деревушке. Наши «ангелы-водители» выбрали крайнюю хату. Они расположились в «зале» – так называется здесь просторная, чистая комната, бедно обставленная, единственными украшениями в которой являются развешанные по углам, расшитые «петухами» холщовые полотенца. Мы четверо ютимся вместе с хозяевами-стариками в «горнице», что служит одновременно и кухней, и «трапезной», и в какой-то мере хлевом. «Хлевом» потому, что в одном из ближних к входной двери углу ворочается, беспокойно похрюкивая, на соломенной подстилке большая, горбатая от худобы свинья, с отвислым, как торба, животом. Она должна вот-вот пороситься, и старая хозяйка, пани Гелене, боясь упустить этот ответственный момент, бодрствует при свете тусклой коптилки, сидя возле колченогого стола, за починкой какого-то белья. По ее словам, стоит хозяевам немножко зазеваться, и мамаша-свинья может запросто сожрать своих новорожденных детенышей. А этого – упаси и помилуй Езус-Мария! – никак нельзя допустить. Ведь у них, стариков, сейчас вся надежда на свиное потомство. Немцев теперь тут нет, никто у них ничего не отберет. Приплод они продадут, а вырученные деньги пустят на ремонт хаты. Вон стропила сгнили – потолок прогибается. Фундамент тоже разрушается, надо ремонтировать… Слава Матке Бозке, у них хоть такая хата сохранилась – немцы пощадили ее, не сожгли, а почитай половина жителей деревни сейчас в землянках бедствуют, дым глотают… Может, до Матки Бозки дошли молитвы стариков и сыновья их живы, не убиты. Вот вернутся домой – есть где головы преклонить.