Штирлиц, он же Исаев

А зимой по базару ходит, песни играет про иудеев своих, ему хорошо подают, иудея, если он нищий и убогий, наш народ гораздо больше своего убогого жалеет. Если уж еврей убогий, то, значит, он нашего в семь раз убоже и жалчей. А на денежки, что зимой собирает, Шамес летом лягушек покупает, режет их и в мыкроскоп смотрит, пишет в книжку, а потом мы лягушек в подсолнечном масле жарим. Я сначала их есть не мог, а теперь я от них сильней делаюсь, ей-бог, как от трепанга, даже грешную девку во сне хочу…

Шамес пришел, когда Ванюшин, Исаев и Минька сидели вокруг стола и пили водку, играя при этом в подкидного дурака на раздевание. Ванюшин был уже полуголым, часто и беспричинно смеялся, глаза его блестели радостно и беззаботно, по белой впадинке посредине груди ползли медленные капли пота.

– Сколько принес, Рувимка?! Вот еще, Косинька, три мои десятки открой, а шестерки я на погончики тебе сохраню. Слышь, доктор, сколько собрал сегодня?!

– Рубль восемьдесят.

– Сбегай за колбаской к Филимону, а? Я извозчичьей натоплю с лучком…

Шамес надел картуз, запахнул свой драный лапсердак, надетый поверх обезьяньей американской «душегрейки», и вышел.

– Молчаливый у тебя жилец, – сказал Ванюшин. – А десятки я эти заберу. На отбой. И шестерками ты своими обожрешься. Максим Максимыч, ходите под него.

– Смотря какую предложите…

– Эту мы возьмем. Косинька, а теперь ты захаживай под своего дружка. Он тебя в прежнем кону спасал, а ты ж его теперь и оставишь в дураках.

– Такого закона нет, – сказал Исаев. – Дед прав: либо сажайте меня, либо выручайте.

– Тогда посажу, – сказал Ванюшин и выпил рюмочку. – Три десятки прошу потянуть.

– Это добро я раскрою.

– На него козырной есть. Все. Я выскочил. А зря вы меня гробили, Николай Иванович, я страсть какой злопамятный…

Шамес вошел так же молча, как уходил, и положил на стол круг тонкой охотничьей колбасы.

– Мы, кстати, не опоздаем? – спросил Ванюшин. – Эта сволочь когда должна приехать?

– К шести. Сейчас четыре. Я, пожалуй, схожу к телефону, вызову машину к половине шестого.

– Зачем вам мучиться-то…

– Это вы считаете мученьем? Миня, скажите, где тут поблизости телефон?

– В полицейском участке. Ближе нет.

До ближайшего полицейского участка было пять минут ходу. В нетопленной дежурной комнате старик полицейский играл на губной гармошке старинную песню про «Ваньку-ключника».

– Где у вас телефонный аппарат?

– Позвонить к полковнику Гиацинтову.

– А по мне, хоть Георгинов, хоть Анютеглазкин, хоть Пионов, один черт.

– Он начальник контрразведки, милейший!

– Господи боже ты мой, – устало сказал Исаев, – а начальство ваше где?

– В дежурном кабинете.