Штирлиц, он же Исаев

– А как у тебя та старушка, карамзинская племянница? Помнишь, ты ее «божьим одуванчиком» окрестил?

– Канкова? Вкалывает бабулька. Только ее либерализм мучает. По всему надо «плохо» ставить, а она «хорошо с двумя минусами» дарит. Я ее инспектировал, ругал, хотел даже на губу посадить – ничего не могу поделать.

– Что значит грамотный? Не сравнишь же ты, Пал Петрович, старую буржуйку со мной – комиссаром?

Постышев посмеялся одними губами:

– Ишь гонора сколько… Уроки у нее берешь?

– Хочешь по-английски? Я как ихний прынц на нем теперь изъясняюсь.

– А что она тебе ставит?

– Все больше пятерки.

– С тремя! – повторил Постышев. – Смотри, может, служебное положение используешь?

– Разрази меня гром! Я ее и за себя ругаю. Она мне раз говорит: «Ставлю вам пять с четырьмя минусами». А я, честно говоря, ни бум-бум. И я заявляю: «За повторение подобных провокаций ссажу с бронепоезда в тайгу. Я сейчас заслужил оценку «плохо», которую и требую мне поставить».

– Пошли посмотрим, чем она занимается.

– Да они там сказки разучивают после уроков грамоты. У меня с этого дела скулы сворачиваются. Я ее приманивал на пение, а она говорит, что наши песни разучивать не может по причине их зверства.

– Романсы, говорит, я могу для вас подбирать.

– Ребята ей гармонь принесли, она теперь им поет нуду под переборы.

– Пошли, пошли, – заинтересовался Постышев. – Это интересно. Романсы под гармошку – это, мил друг, событие с далеко идущими последствиями.

В седьмом вагоне идут занятия.

Посреди вагона – широко расставив ноги, чтобы не качало – стоит боец и монотонно декламирует:

– Стоп, стоп! – хлопает в ладоши Канкова. – Это невозможно! Вы ничего не желаете видеть, когда читаете. Разве можно? Поглядите же только; «Встает заря во мгле холодной…» Это холодно, вы чувствуете?

Боец виновато молчит.

– Какой цвет вы сейчас видите, Гусаков? – спрашивает Канкова бритоголового бойца.

– Известно какой: понизу красный, а сверху синим придавлено, и дым из печей пистолетом торчит.

– Ах, как прекрасно, боже ты мой, как прекрасно! – волнуясь, говорит Канкова. – Все увидели это раннее утро? Ведь у каждого в деревне обязательно было хоть одно такое утро, когда восход казался багряно-синим, и тишина окрест, и дым из труб уходил в белое, морозное небо… Дайте мне, пожалуйста, инструмент.

Бойцы осторожно передают ей гармошку. Канкова трогает пальцами черно-белые переборы, и рождается грустная мелодия в бронепоезде, который несется через тайгу усмирять восстание таких же мужиков.

– Гусаков, – негромко просит Канкова, – прочитайте.

И бритоголовый Гусаков в дырявых портках и в гимнастерке, из которой он давно вырос начинает читать под музыку Чайковского стихи Пушкина. Глаза его огромны, по-девичьи красивы, голос звенит высоко.