Штирлиц, он же Исаев

«Когда, – говорю, – цену надумаешь – приходи!»

– От оборота пять процентов, господин офицер.

– А оборот каков? Рупь целковый?

– Да я полагаю, что пятьсот рублев на год я вам откладывать могу.

– Откладывать? Голубь мой, я ж не мужик! Мне деньги нужны для того, чтобы жить. Я на фронт иду, а не на охоту. Присылай ко мне пятьсот рублей в год и зови старосту: напишу прошение. Трактир? Или завод?

– А вы напишите, дескать, Ульян Гаврилов Калганов мой приказчик и поручаю ему открывать дела по собственному усмотрению. И все.

– Нет, я еще допишу про пятьсот рублей.

– Господин офицер, а ну вы с войны-то вернетесь и у меня все добро оттягаете?

– Давай сейчас тысячу, и я отпишу, что получил взаймы от тебя деньги и никаких претензий в будущем не имею…

В двадцатом году Ульяна реквизовали.

А вскоре из тайги вышел Тарыкин – левый рукав пустой, засунут в карман френча. Месяц он отлеживался у Калганова на сеновале и ел картошку с салом. Потом как-то под вечер спросил:

– Ну и что? Утерся? Так и будешь сидеть да молчать?

– Против власти не пойдешь…

– Какая это власть? Это пьянь верх забрала да безделье! Кто правит деревней! Горлопан, у кого за душой ни гроша!

– Значит, полагаешь, следует обождать?

– Ну-ну, – сказал Тарыкин, укладываясь в сене поудобнее. – Счастливо тебе.

– Или послабленье придет мужику, или кровь польется.

– Ну а если кровь? Кто начнет?

– Вот так вы все и киваете друг на дружку.

– А вы? Пулеметы в тайге у вас спрятанные – и начинали б.

– Пулемету две руки нужны, Ульян. А то б я начал.

– Ну, постреляете комбед. А дальше? Эскадрон придет с города – и к стене.

– Тайга большая, ушел бы.

– А заместо энтого комбеда новый посадят.

– И тот бы пострелял: налечу из тайги, и точка.

– И третий надо снимать. Тогда страх начнется. Нам в России без страха нельзя. Слова у нас не понимают. У нас если что и понимают, так страх!

В феврале двадцать первого года вспыхнул мятеж, охвативший Барабу, приуральские степи, Омскую и Тобольскую губернии. Сорок тысяч стали под знамена мужицкой армии.

Ночью двадцать седьмого февраля Ульян разбудил Тарыкина и сказал:

– Слезай с печи, самовар стоит.

Второй раз в жизни выпив сладкого красного вина, он испытал странно-блаженное чувство; в животе жгло, под языком липло густой сладостью, в голове кружило и шумело.

– Где пулеметы, господин офицер? Сейчас сгодятся.

– Под снегом разве откопаешь?

– Я к труду приучен.

На следующий день Ульян и Тарыкин перестреляли комбед; ходили из дома в дом и с порога били комбедовцев навскидку с ружей: как уток на осенней охоте, при взлете.

А когда Красная Армия повела наступление, Тарыкин и Ульян ушли в тайгу и повели за собой двенадцать мужиков – пробиваться в Синьцзян, к китайцам.