All Flesh is Grass

Прихожу домой, а он сидит у меня на кухне. Его всего скрючило, и он что-то лопочет.

“Babbling about what?”

“I don't know,” I said. “Just babbling—when he can talk, that is.”

“All right,” said Doc. “I'll be right over.”

— Что же он лопочет?

— Не знаю. Говорить не может, лопочет, не поймешь что.

— Хорошо,  — сказал доктор Фабиан,  — сейчас приеду.

That's one thing about Doc. You can count on him. At any time of day or night, in any kind of weather.

I went back to the kitchen. Stiffy had rolled over on his side and was clutching at his belly and breathing hard. I left him where he was. Doc would be here soon and there wasn't much that I could do for Stiffy except to try to make him comfortable, and maybe, I told myself, he might be more comfortable lying on his side than turned over on his back.

Надо отдать старику справедливость: на него можно положиться. Днем ли, ночью, в ненастье ли  — никогда не откажет.

Я вернулся в кухню. Грант перекатился на бок, он по-прежнему держался обеими руками за живот и тяжело дышал. Я не стал его трогать. Доктор скоро будет, а до тех пор я ничем не могу помочь. Уложить поудобнее? А может, ему удобней лежать на боку, а не на спине?

I picked up the object that had fallen out of Stiffy's coat. It was a key ring, with half a dozen keys. I couldn't imagine what need Stiffy might have for half a dozen keys. More than likely he just carried them around for some smug feeling of importance they might give to him.

I put them on the counter top and went back and squatted down alongside Stiffy. “I called Doc,” I told him. “He'll be here right away.”

Я подобрал металлический предмет, который выпал у Гранта из кармана. Это оказалось кольцо с полудюжиной ключей. На что ему, спрашивается, столько ключей? Может, он их таскает для пущей важности  — воображает, будто они придают ему весу?

Я положил ключи на стол, вернулся к Шкалику и присел подле него на корточки.

— Я звонил доку, Грант,  — сказал я.  — Он сейчас приедет.

He seemed to hear me. He wheezed and sputtered for a while, then he said in a broken whisper: “I can't help no more. You are all alone. “ It didn't go as smooth as that. His words were broken up.

“What are you talking about?” I asked him, as gently as I could. “Tell me what it is.”

Шкалик, кажется, услыхал. Минуту-другую он пыхтел и захлебывался, потом выдавил из себя прерывистым шепотом:

— Больше помочь не могу. Ты остаешься один.

У него это вышло далеко не так связно  — какие-то клочки, обрывки слов.

— Про что это ты?  — спросил я, как мог мягко.  — Объясни-ка, в чем дело.

“The bomb,” he said. “The bomb. They'll want to use the bomb. You must stop them, boy.”

I had told Doc that he was babbling and now I knew I had been right.

I headed for the front door to see if Doc might be in sight and when I got there he was coming up the walk.

— Бомба,  — сказал он.  — Они захотят пустить в ход бомбу. Не давай им сбросить бомбу, парень.

Не зря я сказал доктору Фабиану, что Грант не говорит, а лопочет.

Я вышел к парадной двери поглядеть, не видно ли доктора, и тут он как раз показался на дорожке.

Doc went ahead of me into the kitchen and stood for a moment, looking down at Stiffy. Then he set down his bag and hunkered down and rolled Stiffy on his back.

“How are you, Stiffy?” he demanded.

Он прошел впереди меня в кухню и постоял минуту, глядя на Шкалика сверху вниз. Потом отставил свои чемоданчик, тяжело опустился на корточки и повернул Гранта на спину.

— Как самочувствие?  — спросил он.

Stiffy didn't answer.

“He's out cold,” said Doc.