All Flesh is Grass

Ноги подгибались, меня шатало и качало, но надо было уходить. Разбитая машина горела, как свеча, того и гляди пламя дойдет до бензобака и ее взорвет ко всем чертям.

But the explosion, when it came, was not too spectacular -just an angry, muffled whuff and a great gout of flame flaring up into the sky. But it was loud enough to bring some people out to see what was going on. Doe Fabian and lawyer Nichols were running up the road, and behind them came a bunch of yelling kids and a pack of barking dogs.

I didn't wait for them although I had half a mind to, for I had a lot to tell and here was an audience. But there was something else that stopped me from turning back—I had to go on tracking down the barrier and try to find its end, if it had an end.

Впрочем, эффект оказался поскромнее, чем я ожидал: в машине глухо, свирепо фыркнуло и взвился огненный фонтан. Все-таки получилось достаточно шумно, и кое-кто вышел посмотреть, что происходит. По дороге бежали доктор Фабиан и адвокат Николс, а за ними с громкими криками и лаем неслась орава мальчишек и собак.

Пожалуй, стоило бы их дождаться, я многое мог им сказать и мне не хватало слушателей, но я тут же передумал. Медлить нельзя, надо проследить, куда идет дальше этот барьер, и найти, где он кончается... если только он где-нибудь кончается.

My head had begun to clear and all the stars were gone and I could think a little better.

There was one thing that stood out plain and clear: a car could go through the barrier when there was no one in it, but when it was occupied, the barrier stopped it dead. A man could not go through the barrier, but he could pick up a phone and talk to anyone he wanted. And I remembered that I had heard the voices of the men shouting in the road, had heard them very clearly even when they were on the other side. I picked up some sticks and stones and tossed them at the barrier. They went sailing through as if nothing had been there."

"В голове у меня стало проясняться, перед глазами уже не плясали искры, и я немного собрался с мыслями.

Одно ясно и несомненно: пустая машина может прорваться сквозь барьер, но если в ней кто-нибудь есть, барьер нипочем ее не пропустит. Человеку его не одолеть, но можно снять телефонную трубку и говорить с кем угодно. И ведь еще раньше на шоссе я слышал крики людей, стоявших по ту сторону, слышал совсем отчетливо.

Я подобрал несколько палок и камней и стал кидать в барьер. Они пролетели насквозь, словно не встречали никакой преграды.

There was only one thing that the barrier would stop and that single thing was life. And why in the world should there be a barrier to shut out, or shut in, life?

The village was beginning to stir to life.

Стало быть, этот барьер неодушевленным предметам не помеха. Он только не пропускает ничего живого. Но откуда он, спрашивается, взялся? И для чего это нужно  — не пускать к нам или не выпускать от нас ни одно живое существо?!

А между тем Милвилл просыпался.

I watched Floyd Caldwell come out on his back porch, dressed in his undershirt and a pair of pants with the suspenders hanging. Except for old Doc Fabian, Floyd was the only man in Millville who ever wore suspenders. But while old Doc wore sedate and narrow black ones, Floyd wore a pair that was broad and red. Floyd was the barber and he took a lot of kidding about his red suspenders, but Floyd didn't mind.

Вышел на заднее крыльцо наш парикмахер Флойд Колдуэлл  — без пиджака, подтяжки болтаются. Во всем Милвилле, кроме доктора Фабиана, один только Флойд ходит в подтяжках.