Картина без Иосифа

Это для тебя ничего не значит. Ты не хочешь меня понять.

Как удобен такой аргумент-циклон."

"Утром она ушла на прогулку, чтобы избежать стычек. На вересковой пустоши, где ветер хлестал лицо, спотыкаясь о неровности почвы, увертываясь от случайных колючек утесника и топча побуревший от холода вереск, она забыла почти обо всем, кроме самой ходьбы.

Но тихая церковь не давала ей возможности отвлечься. Она могла разглядывать памятные надписи, наблюдать, как в меркнущем свете дня темнеют краски за окнами, читать бронзовые Десять Заповедей, образовавших заалтарный экран, и решать, сколько из них она уже нарушила. Она могла провести ногой по покоробившемуся от старости полу возле скамьи Таунли-Янгов и пересчитать дыры от моли, испещрившие красный покров на кафедре. Она могла любоваться старинным потолком с подбалочниками, искусной резьбой на деревянном распятии и балдахине. Могла слушать колокола. Но не могла заглушить в себе голос совести, который говорил правду и заставлял к ней прислушиваться.

Заполнение этих анкет будет означать, что я сдалась. Что признала свое поражение. Что я не женщина, а не поймешь кто. Что моя боль станет привычной, но никогда не пройдет. И это несправедливо. Я хочу одну вещь… только одну, такую простую и недостижимую вещь.

Дебора встала и распахнула настежь дверцы привилегированной скамьи. И тут на память пришли слова Саймона:

Ты наказываешь себя, Дебора? Неужели твоя совесть говорит, что ты грешница и что единственное искупление заключается в замене одной жизни другой, которую ты сама создала? Поэтому ты так поступаешь? Считаешь, что ты в долгу передо мной?

Возможно, отчасти. Потому что он был само прощение. Если бы он хоть иногда сердился, обвиняя ее в создавшейся ситуации, ей, возможно, было бы легче. Но он лишь искал выход, охваченный тревогой о ее здоровье, и именно поэтому ее мучила совесть.

Она вернулась к северным вратам церкви. Вышла наружу. Зябко поежилась от усилившегося холода и заправила шарф под воротник пальто. На другой стороне улицы возле дома констебля все еще стояли две машины. На крыльце горел свет. Но за окном не было заметно никакого движения.

Дебора повернулась и вошла на церковный двор. Он был бугристый, как все пустоши, опутан по краям ежевикой и куманикой, вокруг одного надгробия густо рос красный кизил Наверху надгробия стоял ангел со склоненной головой и протянутыми руками, словно собирался броситься в гущу красных стеблей.

Для поддержания могил делалось немного. Мистер Сейдж умер месяц назад, однако отсутствие заботы к непосредственному окружению храма вело свою хронологию из более ранних времен. Дорожка заросла травой. Могилы покрылись мертвыми почерневшими листьями. Забрызганные грязью камни позеленели от лишайника.