Нью-йоркская трилогия

Понимая, что рассчитывать на скорый ответ не приходится, Синькин тем не менее ждет письма от своего старшего товарища с нетерпением, граничащим с манией. Каждое утро за час до прихода почтальона он садится у окна, чтобы не пропустить момент, когда тот появится из-за угла. Все свои надежды он связывает с ответом Желтовски. Чего, собственно, он от него ждет, не вполне понятно. Синькин ни о чем его не спрашивал. Видимо, он рассчитывает услышать какие-то особенные слова, возвышенные, просветляющие, слова, которые вернут его в мир нормальных людей.

Письмо все не приходит, и разочарование сменяется болезненным, иррациональным отчаянием. Но даже оно меркнет в сравнении с ударом, полученным непосредственно от письма. Желтовски вообще никак не отреагировал на ситуацию. «Рад был получить от тебя весточку, – пишет он, – Приятно слышать, что ты при деле. Задание вроде интересное. Лично я по работе не скучаю. Здесь у меня есть все, что только можно пожелать: рыбалка, жена, книжка на досуге, послеобеденный сон на солнышке… что еще надо! Одного не могу понять: о чем я раньше думал?»

Письмо на нескольких страницах продолжается в том же духе, и ни слова по поводу озабоченности и душевных терзаний Синькина. Что это, как не предательство, ведь он считал Желтовски своим вторым отцом! Синькин чувствует себя раздавленным, опустошенным. Я один, подытоживает он, мне не на кого рассчитывать. Несколько часов он пребывает в состоянии глубокого уныния и жалости к себе, даже мелькает мысль, а стоит ли дальше тянуть эту лямку. Но в конце концов ему удается взять себя в руки. У Синькина есть характер, и он, может быть, меньше других подвержен депрессии, а если и случаются минуты, когда мир кажется ему омерзительной клоакой, кто первым бросит в него камень? К вечеру он уже способен взглянуть на ситуацию с позиций оптимиста. Пожалуй, это его главный талант: не впадать в отчаяние надолго. Может, оно и хорошо, решает он. Лучше выстоять в одиночку, чем полагаться на кого-то. Поразмыслив на эту тему, Синькин еще больше укрепляется в своем выводе. Он уже не ученик, для которого существуют непререкаемые авторитеты. Я сам себе голова, говорит он, и отчитываюсь только перед самим собой. Вдохновленный этим новым взглядом на жизнь, он наконец решается позвонить будущей миссис Синькиной. Он набирает ее номер, но никто не берет трубку. Он, конечно, разочарован, но не обескуражен. Что ж, попробует застать ее как-нибудь в другой раз.

Время идет. Синькин снова попадает в резонанс с Черни, пожалуй, даже более гармоничный, нежели прежде. Он открывает для себя неотъемлемый парадокс этой ситуации: чем теснее их внутренняя связь, тем меньше его мысли заняты Черни. Иными словами, чем сильнее он вовлечен, тем он свободнее.