Инженер Петра Великого – 4

У меня в голове застрял образ Карла XII из учебников истории — гроза Европы, хищник, который ставил на колени половину континента. А теперь, по словам Стрешнева, он превращался в колосса на глиняных ногах. Вроде и грозный, а ткни — рассыплется.

— А Польша? — выдавил я, пытаясь зацепиться хоть за какую-то знакомую деталь.

— А что Польша? — хмыкнул Стрешнев. — Август теперь наш лучший друг до гробовой доски. Ты вдумайся: вся его сила в Варшаве держалась на двух вещах — на страхе и на бесперебойных поставках железа. Шляхта их, гонористая, продажная, под Карла легла, потому что он был силен, а его марионетка, этот Лещинский, сидел на троне, подпираемый лучшим в Европе оружием.

Он сделал глоток наливки, и его глаза хитро прищурились.

— А теперь оружие это — товар штучный, на исходе. И страх улетучился. Как только весть о твоем рейде до Варшавы докатилась, там все с ног на голову встало. Шляхта, она ж как флюгер, — куда ветер дует, туда и она. А ветер теперь дует с востока. От нас. Лещинский сидит в своем дворце, как паук в пустой паутине. Сторонники разбегаются, а те, кто еще вчера Карлу в вечной верности клялся, сегодня уже гонцов к Августу шлют с уверениями в преданности.

Стрешнев поднялся и подошел к карте.

— Мы вернем Августа на престол. Легко и без крови. И он будет нам по гроб жизни обязан. И Речь Посполитая из этого проходного двора, где каждый, кому не лень, свои порядки наводил, превратится в наш надежный западный щит. Мы закроем эту дверь на такой засов, что ни один швед или немец туда и носа не сунет. Ты одним ударом по заводу в Евле, барон, решил проблему, над которой наши деды и отцы бились. Обезопасил западную границу на поколение вперед.

Я отхлебнул наливки. Она показалась обжигающе-крепкой. В голове медленно вырисовывалась захватывающая картина мира. Исторические рельсы, по которым я пытался ехать, вырвали с корнем. Мои знания из будущего — о долгой Северной войне, о Полтавской битве, о разделах Речи Посполитой, которые должны были случиться только через десятилетия, — все это летело в трубу. Мир менялся на моих глазах, с какой-то бешеной скоростью.

Я был тем самым камнем, что сдвинул лавину, которая теперь перекраивала всю карту Европы. И от этого осознания становилось жутко.

— Я потому и веду с тобой эти речи, Петр Алексеич, — тон Стрешнева снова стал серьезным, и легкая ирония в его голосе уступила место деловитости. — Хочу, чтобы ты понял: каждый твой шаг — это события государственного значения. Ты бросил камень, а круги пошли по всей воде, до самых дальних берегов.

Он замолчал."

"В этой тишине я увидел всю картину целиком — единое, дышащее, живое полотно большой европейской игры, в которую я, сам того не желая, влез по самые уши.

Раньше я видел мир как инженер. Вот есть проблема — паршивая сталь.