Инженер Петра Великого – 2

Управляющий всеми мастерскими! Это ж какой размах! И оклад — пятьсот рублей в год! Это ж целое состояние по здешним меркам!

— А коли «потешный бой» твой, — продолжал Государь, в его глазах мелькнули знакомые озорные искорки, — покажет, что и в тактике военной ты не профан, — жалую тебе, Смирнов, чин капитанский гвардии нашей Преображенской. А это, сам понимаешь, и дворянство потомственное, и имение небольшое в Ингерманландии, душ этак на пятьдесят-семьдесят, чтобы было где тебе и потомкам твоим корень пустить на земле русской, да службу государеву и дальше нести.

Капитан гвардии! Охренеть!

Дворянство (не личное, как сейчас, а потомственное) еще и имение! У меня голова пошла кругом. Это было уже за гранью самых смелых мечтаний. Из мастерового, из фельдфебеля без роду и племени — в потомственные дворяне, в офицеры гвардии! Да за такое здесь люди готовы были жизнь положить! Да меня ж теперь точно убьют!

— Знаю, Смирнов, — сказал Царь, глядя на меня уже совсем по-простому, — мог бы я и раньше тебя отметить по заслугам твоим, коих у тебя уже немало накопилось. Да только хотелось мне поглядеть на тебя пристальнее, понять — не ради злата ли одного стараешься, не алчен ли ты сверх всякой меры, как некоторые, — тут он бросил быстрый, но очень выразительный взгляд в сторону Меншикова.

Этот мимолетный взгляд, почти незаметный, я, однако, уловил.

— И вижу, Смирнов, — закончил Петр, — что дело для тебя — главное. А это в людях я ценю превыше всего. Служи и дальше верой и правдой, а Государь тебя не забудет.

Я был ошарашен этими обещаниями и не знал, что сказать. Чувства переполняли меня: и облегчение от того, что самый страшный разговор в моей жизни, кажется, закончился благополучно, и гордость за то, что мои труды были так высоко оценены, и какое-то внезапное, острое осознание того, что я, увлеченный своей работой, своим выживанием в этом чужом мире, действительно никогда и не думал о наградах, о таком головокружительном социальном росте. А ведь другие за куда меньшие заслуги здесь получали и чины, и земли, и власть. Масштаб открывающихся передо мной возможностей просто поражал воображение.

Петр Алексеевич поднялся, давая понять, что аудиенция окончена. Мы все подскочили.

— Ступайте, господа, — сказал он, кивнув мне и Брюсу. — Дел у вас невпроворот. А ты, Данилыч, — он обратился к Меншикову, — задержись-ка. Есть у меня к тебе пара вопросов.

Мы с Брюсом поклонились и вышли из светлицы в небольшую приемную. Яков Вилимович шел молча. Он подошел к столу, на котором денщик уже успел собрать разбросанные Государем листки — доносы на меня. Брюс, не говоря ни слова, взял эту пачку бумаг. И на моих глазах, медленно, с каким-то даже демонстративным удовольствием, начал рвать их на мелкие, мелкие клочки.