Инсургент

Лоб Маркуса испещрен морщинами, особенно между бровями, а пара глубоких залегла и возле рта. Он выглядит так, как будто всю жизнь только и делал, что хмурился. Он, должно быть, был весьма привлекательным, когда был помоложе. Возможно, для женщин его возраста, как Джоанна, он остается таким до сих пор. Но все, что вижу я, когда смотрю на него — это глубокие черные глаза из страха Тобиаса.

— Если ты слышала мой разговор с Джоанной, то знаешь, что я ни слова не сказал ей об этом. Так почему ты думаешь, что я сейчас расскажу все тебе?

Сначала я не знаю, что сказать. Но потом ответ приходит мне в голову.

— Мой отец, — говорю я. — Мой отец мертв.

Впервые я произношу это с тех пор, как сказала Тобиасу в поезде, что мои родители погибли, защищая меня. «Погибли»… тогда это был просто факт без эмоций. Но слово «смерть», смешиваясь с различными шумами в этой комнате, словно бьет меня молотком в грудь, и пробуждается горе, провоцируя слезы и удушье.

Я заставляю себя продолжить.

— Может, он и не умер из-за той информации, которую вы имели в виду, — говорю я. — Но я хочу знать, было ли это тем, ради чего он рисковал жизнью.

Уголки рта Маркуса дергаются.

— Да, — отвечает он. — Было.

Мои глаза наполняются слезами. Я смаргиваю их.

— Ну, — говорю я, задыхаясь. — Тогда что, ради всего святого, это было? Что-то, что вы пытались защитить? Или похитить? Или что?

— Это было… — Маркус качает головой. — Я не собираюсь рассказывать тебе об этом.

Я подхожу ближе.

— Но вы хотите вернуть это. И оно у Джанин.

Маркус хороший лжец. Или, по крайней мере, человек, умеющий хранить секреты. Он не реагирует. Если бы я могла видеть так, как видит Джоанна, так, как видят Искренние — если бы я могла понять, что скрывается за его выражением лица. Он может быть близок к тому, чтобы сказать мне правду. Если я надавлю на него, возможно, он расколется.

— Я могу помочь вам, — произношу я.

Верхняя губа Маркуса приподнимается.

— Ты даже не представляешь насколько смешно это звучит, — он будто выплевывает эти слова. — Да, возможно тебе и удалось противостоять моделированию, но это было только благодаря счастливой случайности, а не умению. Я умру от удивления, если тебе снова удастся сделать что-то полезное.

Это тот Маркус, которого помнит Тобиас. Тот, который знает, куда именно надо ударить, чтобы сделать больнее.

Мое тело дрожит от гнева.

— Тобиас прав насчет вас, — говорю я. — Вы всего лишь высокомерный и лживый кусок дерьма.

— Это он так сказал? — Маркус приподнимает брови.

— Нет, — отвечаю я. — Он не слишком часто вспоминает вас, чтобы сказать нечто подобное. Но мне и так все понятно, — я сжимаю зубы. — Вы для него практически никто, вы в курсе? И со временем значите все меньше и меньше.

Маркус молчит. Он поворачивается к очистителю воды.