Инструктор. Законопослушные граждане

— Что там такое? — прислушавшись, поинтересовался Слава Демакин.

Илларион Забродов улыбнулся и, махнув рукой, ответил:

— Да так, Слава, ничего особенного, обычная процедура. Один говорит, а остальные работают! Происходит, так сказать, обыкновенный следственный эксперимент.

Слава Демакин по своей натуре был человеком неугомонным и энергичным, и он сразу предложил:

— Давайте пойдем и все увидим своими глазами.

— Ну что, Димыч, — улыбнувшись, спросил Забродов, — как думаешь, готовы твои собратья по карандашу держать отчет?

Дмитрий Власов неопределенно качнул головой и, взглянув на свои часы «Роликс», неуверенно проговорил:

— Думаю, Илларион Константинович, да!

— Так чего мы тогда ждем! — воскликнул Демакин.

— В самом деле, мужики, — пробурчал Абрамов, — время — деньги!

Каково же было удивление вошедших в зал мужчин, когда они увидели странную и немного комичную ситуацию: взрослые художники, словно школьники, сидели за мольбертами и планшетами и внимательно слушали пожилого алкаша, который, сняв свой старенький пиджачок с коротковатыми рукавами, подходил то к одному, то к другому и что-то настойчиво подсказывал…

— Так, Константин, неплохо, неплохо, — похвалил он хозяина мастерской Гуреева, который осторожно водил углем по бумаге, — только немного мягче, это ведь тебе не предыдущий мужик с яйцами, а беззащитная нежная девушка.

Лопухов взял из рук Гуреева уголь и легким четким движением чуть приподнял изображенной на бумаге молодой светловолосой девушке губы.

— Понял? — спросил Митрич у бородатого художника.

Константин недовольно нахмурился.

— Извините, Константин, — растерянно и виновато произнес Лопухов, — мне легче самому написать, чем слово из себя выдавить!

Константин Гуреев понимающе произнес:

— Кто на что учился…

Лопухов кивнул и протер свою огромную взмокшую лысину платком.

— Совершенно верно, коллега, — проговорил он.

Остальные художники, не отрывая глаз от своих работ, внимательно прислушивались. Владимир Джимисюк что-то подтер резинкой на своей работе, а затем раздраженно зашевелив своими песнярскими усами, повернулся к Лопухову и недовольно переспросил:

— Митрич, так какие у нее глаза? Шо-то я тебя никак не пойму!

— Раскосые глаза, Владимир, — с готовностью повторил Митрич, — и светлые.

— Ну а я какие глаза нарисовал, Митрич?! — возмущенно просипел хохол.

Дмитрий Лопухов быстро подошел к Джимисюку и посмотрел на его работу.

— Вот, уже лучше, Вальдемар! — успокоил он художника. — Почти такие же, как у той девушки, только немного крупнее и печальнее, уважаемый коллега!

Он сам взял дрожащими пальцами карандаш и немного укрупнил ей глазные зрачки, потом слегка приподнял уголки век.