Институт

Для Люка ее спокойная, правильная речь – без эканья и меканья, без «ну» и «это» – стала неожиданностью. Ему сделалось грустно и даже немножко неловко. Морин казалась гораздо умнее, чем во время их разговоров возле машины для льда. Она нарочно разыгрывала дурочку? Возможно. А скорее всего он просто видел женщину в коричневой форме экономки и воспринимал ее как обслугу.

То есть человека низшего сорта, подумал Люк и сообразил, что слово «неловко» слишком слабо для описания его чувств. На самом деле ему было стыдно.

«Я видела пытки водой, видела, как мужчины… и женщины тоже стояли в воде с электродами, подведенными к пальцам или вставленными в прямую кишку. Я видела, как вырывают клещами ногти. Видела, как человеку прострелили коленную чашечку за то, что он плюнул следователю в лицо. Поначалу я была в ужасе, потом привыкла. Иногда это были люди, ставившие растяжки, на которых взрывались наши ребята, или отправлявшие шахидов на людные рынки, и тогда я радовалась. А по большей части я была… сейчас вспомню слово…»

– Десенсибилизирована, – сказал Тим.

«Десенсибилизирована», – сказала Морин.

– Господи, такое чувство, будто она тебя услышала, – проговорил Баркетт.

– Тс-с, – шикнула Венди, и Люка передернуло, словно он слышал этот звук раньше, секунду назад. Он вновь сосредоточился на экране ноутбука.

«…не принимала участия после первых двух или трех раз, потому что мне дали другую работу. Когда заключенные отказывались отвечать на вопросы, я была доброй женщиной-сержантом, которая приходит и дает им воды или украдкой вынимает из кармана какую-нибудь еду, шоколадку или печенье. Я говорила, что следователи ушли на обеденный перерыв и микрофоны выключены. Что мне их жалко и я хотела бы им помочь. Что если они не станут отвечать на вопросы, их убьют, хоть это и запрещено законом. Я не говорила, что это против Женевской конвенции, потому что они по большей части про нее не слышали. Я уверяла, что если они не станут отвечать на вопросы, то убьют их близких, а мне этого очень не хочется. Обычно уловка не работала – заключенные о ней догадывались, – но иногда следователь возвращался, и заключенный выкладывал ему все – то ли потому, что поверил мне, то ли потому, что хотел поверить. Иногда они рассказывали что-то мне, потому что были дезориентированы… и потому что мне доверяли. Да простит меня Бог, у меня очень честное лицо».

Я знаю, почему она мне это говорит, подумал Люк.

«Как я попала в Институт? Для усталой, больной женщины это слишком долгий рассказ. Если совсем коротко, то ко мне пришли. Не миссис Сигсби, Люк, и не мистер Стэкхаус. И не правительственный агент. Старик. Назвался рекрутером. Спросил, не нужна ли мне работа после окончания срока.