Темный инстинкт

 — Ну-ну, эта какофония славно успокаивает нервы. Вроде музтерапии, а?

Мещерский вопросительно улыбнулся. Новлянский прежде ни с какими разговорами к нему не обращался.

Но сегодня, видимо, день особый. Словно Прощеное воскресенье. Все в скорбях и печалях друг к другу тянутся. Ну что ж…

Новлянский облокотился на рояль, поворошил обложки дисков.

— А, это самое слушаете. Ну-ну. У Марины полно тут всякого чувствительного музона. — Он сел в кресло, вытянул тощие ноги. Но даже в такой устало-расслабленной позе вид имел деловитый и одновременно замороженный: белесые волосы — в них аккуратнейший пробор, глаза неподвижные и холодные, улыбка бескровных губ — точно щель в копилке. Однако несмотря на нарочитую малоподвижность и скупость жестов, эмоций, улыбок и чувств, было очень явно видно, насколько еще молод, неуверен в себе и закомплексован этот юный «яппи». Как он боится показаться несолидным и смешным, как отчаянно хочет выглядеть «на миллион баксов» и как нервничает из-за того, что могут догадаться о том, что этого вожделенного миллиона у него нет и в помине. «Какая-нибудь мелкая банковская крыса с непомерным аппетитом на чужое наследство, — злорадно подумал Мещерский. — А гонору-то! Видали мы таких — радиотелефон, „Паркер“, пара игуановых туфель и мыльный пузырь в придачу».

— Судя по вашему вдохновенному лицу, старичок Моцарт вам определенно понравился. — Новлянский скрестил руки на груди. — И Андрюха, царствие ему небесное, тоже. Я угадал?

— Угадали.

— Ну, я рад.

— Чему вы рады?

— Чему? А давай бросим это, а? Ну это — вы, вы, вы.

Я себя неуютно чувствую. Если на «ты» перейдем, не обидишься?

— Нет, с удовольствием, — Мещерский покачал головой: «яппи» делает заметные успехи, размораживается прямо на глазах. С чего бы это?

— Амадей — это стиль. Стиль — это высшая ступень.

И — высший круг. И быдлу эту ступень перешагнуть никак невозможно. Слава богу, — Новлянский очертил в воздухе эллипс бледным пальцем, — для быдла это запретная зона.

К счастью для нас.

— Для какого еще быдла? — Мещерский поморщился."

"— А, брось. Объяснять, что ли, надо? Тебе? — «Яппи» усмехнулся недобро и весь подобрался в своем кресле. — Быдло — это быдло. Оно в именах собственных не нуждается, слишком много чести. ОНО не ходит в оперу — видало оно в гробу всех этих Штраусов, Моцартов, Чайковских, на кой хрен они ему сдались? А если по ящику случайно услышит «Патетическую» или Верди, заснет-захрапит. «Лебединое озеро» у него только с путчем ассоциируется и больше ни с чем. О Марине Зверевой быдло слыхало только то, что случайно прочло в какой-нибудь тухлой газетенке. И тут же забыло. Память у него малотренированная.