Инопланетянка его мечты

Большой мальчик справился, но с трудом.

– Вангьял, – позвала я ласково. Взгляд его смягчился.

– Расскажи о своем детстве.

– Расскажу, но сначала на вопрос ответь.

Я напряглась, настолько серьезным было выражение его лица.

– Ехал грека через реку. В реке рак, и дальше гр-гр. Это что?

Не сдержалась и от души рассмеялась, а по ответной улыбке поняла, что суровый взгляд желтых глаз был результатом талантливой игры одного конкретно взятого воина силы. Пояснить смысл поговорки и дословно перевести получилось у меня не сразу. Нетривиальная задача.

– Я так и думал, – поморщился донельзя довольный Вангьял. – Повтори еще раз.

– Ехал грека через реку. Видит грека – в реке рак. Сунул грека руку в реку. Рак за руку грека цап.

Воспроизвести чуждую поговорку без ошибок он сумел минут через десять.

– Теперь «зараза» и «паршивец доисторический».

– Нет уж! – не согласилась я. – Сначала мой вопрос.

– Ребенком рос умным. Теперь «зараза» и «паршивец доисторический».

Мой возмущенный возглас рассмешил Вангьяла. Играл со мной, получал удовольствие от игры и не скрывал этого.

– Так не пойдет!

– Как?

– Рассказывай о детстве! – Я подвинулась к нему совсем близко. С улыбкой он протянул руку и дернул меня за синюю прядь, выбившуюся из-под платка."

"– Было бы что рассказывать. Мальчишкой родители отвели к подножию горы. Меня забрали, и больше я их не видел. В учении был прилежен.

Ответ был пугающим. Детство – не просто важный жизненный этап, а основополагающий. Когда человек с характером Вангьяла отзывается о собственном нежном возрасте с таким явным пренебрежением, жди беды, точнее, глубокой и чудовищной раны.

– Почему не видел? – в той же беспечной манере уточнила я. Сосредоточилась, начала анализировать и просчитывать каждое свое слово. Любое мое неосторожное движение причинит Вангьялу боль.

– Они погибли на обратном пути.

Неприятно быть правой. Он улыбнулся и с чрезмерным вниманием взялся поправлять платок на моей голове. Комментировать я не стала, просто тихо ждала и наблюдала. Молчание затянулось. От платка он перешел к моему лицу, погладил указательным пальцем подбородок, провел по шее до ворота, расстегнул на ключице верхние две пуговицы, ненадолго замер и вновь вернулся к покрытым волосам. На этот раз решил, что платок в моем гардеробе деталь лишняя.

– Я их плохо знал, а тогда еще и ненавидел. Было не жаль. Даже все равно.

Он расправил мои волосы, запустил в них пальцы и с нарочитым вниманием начал раскладывать по груди и плечам прядь за прядью.

– С ними в повозке была старая кормилица. Я ее «мамой» звал, пока не понимал, что к чему. Потом тоже называл тайком, когда никто не слышал. Она могла умереть за это, но все равно мне разрешала.

Лишние вопросы мне задавать не требовалось.