Иного не желаю. Часть третья (СИ)

Этьен… Невозможно же так ошибаться! Несмотря на ужасное, страшное начало наших отношений, мне… нравился «хороший Этьен»: внимательный муж, заботливый отец, рачительный хозяин. Тот самый Этьен, которому я поверила однажды в Испании, а затем уже здесь – в Ангулеме.

«Ты начала в него влюбляться».

Глупости какие.

Мне нравился его запах, его мягкий французский акцент, когда он говорил со мной на английском; нравилось, как он фыркал, когда вытирал волосы после душа, нравилось, как он заботился о нашей дочери, вставая к ней по ночам.

«Тебе больно, что он имел других самок».

Больно, правда.

Потому, что я опять напридумывала себе свою собственную счастливую вселенную, не понимая, что со стороны Этьена это просто холодный расчёт умного Альфы.

Все мои моральные метания, многочисленные попытки отыскать крупицы добра в личности

Этьене, которые сочетались с желанием во что бы то ни стало забыть  «старого» его – того садиста, который притащил меня в стаю – оказались никому не нужны.

Отец хотя бы любил мою мать. Да, нездоровой, звериной любовью – но любил! А Этьену было всё равно.

Я завыла и заплакала одновременно.

Наверное, это было очень странное зрелище – рыдающая в одиночестве волчица, но… у меня больше не было сил сдерживаться.

Я плакала не о том, что Этьен снова обманул меня. А о том, что я сама, зная, каким он зверем был в прошлом, не просто простила, не только приняла его…

??????????????????????????

…но, несмотря на все ужасы, которые он творил со мной год назад, я чувствовала к нему влечение.

Только запах Этьена сводил меня с ума, в то время как к хорошему, доброму Гильермо я не испытывала вообще ничего… кроме, разве что, жалости в том, что он так и не смог найти свою избранную и вины, за то, что он поплатился за мои эксперимент.

Оборотни называли такую нездоровую зависимость «связью истинной пары», впрочем, именно это моя мать называла «испорченной кровью».

Я дернулась, понимая, насколько это правдиво.

Мать оставалась жить с отцом только из-за меня. Она страдала, мучилась, и наконец, когда её боль стало во много крат больше, чем она могла выдержать, мама ушла из жизни.

Но я не моя мать. Я куда хуже.

На ум приходили Моник, бесстыдно демонстрировавшая себя Этьену и всей стае; Даниэлла, готовая спариваться с кем угодно; приказ Альфы, как мне кажется, лишь подсластил и без того сладкое для моей бывшей горничной задание.

А стюардесса? А девушки горничные?

Каждая из них отдавалась кому угодно и когда угодно. И – особенно Альфе.

Забыв в каком состоянии нахожусь, я хотела поднести ладонь ко рту, но вместо этого больно прикусила себе лапу длинными, острыми клыками."

"О да, я не моя мать.

Я – зверь.