Ингвар и Ольха

К моей суке и во время течки не всякому кобелю… Словом, если ночка будет темная…

Ингвар сказал саркастически:

– И что? Будем ждать, пока натешишься, а потом явишься хвастаться?

– Ингвар, – сказал Павка с укором, – разве раньше не рисковали? Что за жизнь для мужчин, ежели без риска? Все равно что девке без румян.

Они свернули с прямой дороги к Киеву, поняла Ольха. Березняк сменился сосняком, между деревьями было пусто, валежины встречались редко. Кони шли споро, бодро вскидывали мордами, всхрапывали, кусались на ходу. Ольха хранила угрюмое молчание, на редкие вопросы Ингвара лишь щерила зубы.

Павка часто исчезал впереди, возвращался всякий раз с обещанием вот-вот показать их стольный град, мол, уже второй день едут по землям рутуллов. Ингвар хмурился, но однажды все-таки Павка вернулся с криком:

– Уже близко? – спросил Ингвар быстро.

– Да. Не стоит, чтобы нас узрели со стен.

Они расположились в густой дубраве, а костры Ингвар велел развести в ямах, чтобы не выдать их блеском огня. Едва успели набрать сушняка, как начали сгущаться сумерки. В лесу они наступают внезапно, даже русы к этому привыкли, загодя расседлали коней, вбили рогатины над кострами. Ингвар придирчиво проверил, чтобы ямы были по колено, не мельче.

Павка сушняк не таскал, ямы не рыл, за дичью не гонялся. Разлегся нагло под деревом, жрал на виду у всех, посмеивался, а обозленному Бояну серьезно ответил, что ему надобно силу копить, на подвиг идет во вражеский стан. Боян ушел, недовольно сопя, а Павке со всех сторон посыпались советы, как лучше совершить свой подвиг, а ежели их застанет мать Любавы, то повторить подвиг и с нею, а вдруг прибежит собака, то и с собакой тоже, чтобы на его стороне была, русов отличала…

С наступлением темноты Павка исчез. Ольха поймала себя на том, что всматривается в звездное небо. Луна светила ярко, заливая весь мир внизу светящимся ядом, самое время упырей, нежити и вурдалаков. Луна – солнце мертвых, Павке придется туго, ибо все зло вылезло из-под земли, бродит в поисках теплой крови…

Ее плечи передернулись. Тут же послышался голос:

Этот воевода не спускает с нее глаз. Ну просто редкий трус. Она связана уже не веревкой, а ремнем, в довершение ко всему привязана и к дереву. И все-таки он трясется от страха, что она убежит!

Она пренебрежительно повела плечами, когда он набросил на них теплую душегрейку. Она ощутила его запах, что накопился в умело выделанной коже. Почему-то пахнуло морем, таким она представила этот горько-солоноватый запах, так как, кроме своей малой речки, другой воды не видела. Не сразу сообразила, что это просто крепкий пот немытого мужского тела.

– Иди к костру, – велел он сухо.

– Зачем? – спросила она надменно.