Индульгенция 3. Без права на смерть

Я, если честно, на это очень надеялся, потому как очищать мир от дураков — занятие очень даже достойное.

И вот мы вышли на дорогу, столь древнюю, что от нее практически ничего не осталось — настолько заросла. Опостылевшие деревья расступились, будто приглашая нас пройти и помереть. И ни грамма сочувствия от них я не чувствовал. Да и фиг на них — было бы сил побольше, то спалил бы их на хрен, просто из чувства противоречия.

— Готовы? — спросил я, толкая пятками упершегося Пургена, который всем своим видом показывал, что не готов.

Даже его звериного мозга хватило понять, что идти туда, не знаю куда — затея очень хреновая и пахнет маринованной козлятиной. Но удар плашмя мечом по жопе сделал свое коварное дело. Козёл прыгнул от неожиданности вперед, и мы оказались внутри Пустоши. Ну, и следом за нами туда вошли духи. Эти, кстати, себя чувствовали вроде бы вполне себе комфортно. Впрочем… Я тоже никаких изменений пока не почувствовал. Ну, прошли и прошли. Лишь будто пробежался по коже холодный ветерок, да стало тревожно на душе…

Но никто не нападает, никто не пугает — все та же дорога, правда, намного лучше сохранившаяся, все те же деревья, да и небо такое же чистое. На смутное чувство тревоги я откровенно забил, потому как оно постоянно работало и успело порядком задолбать. Я и так понимаю, что нас тут не чаем с ватрушками встретят. А стол, если и накроют, то с нами в качестве главного блюда. Все, хватит думать — вперед!

Незаметно всё вокруг поменялось Воздух обволакивал нас густой пеленой, словно сам лес пытался задушить живое дыхание. Каждый вдох оставлял на губах привкус гниющих листьев и старой крови — запах, который я так и не смог определить, но который преследовал меня с тех пор, как мы пересекли границу чащи.

Деревья стояли плотным строем, их стволы, покрытые шрамами от древних молний, смыкались над головой в зловещий свод. Ветви скрипели, будто кости стариков, а между ними пробивался лунный свет, бледный и холодный, как лезвие ножа.

Мы шли молча. Даже Мавка, чьи язвительные шутки обычно разрывали тишину, теперь стиснула зубы, вглядываясь в сумрак. Ее пальцы нервно перебирали рукоять небольшого кинжала, висевшего на поясе, а глаза метались от одного черного провала между стволами к другому. Навка шла впереди, ее плащ сливался с тенями, только черные пряди волн, выбившиеся из-под капюшона, мерцали, как паутина в свете фонаря. Она не произнесла ни слова с тех пор, как мы вошли в лес, но я видел, как ее плечи напрягались при каждом шорохе.

Лес жил. Не так, как живут люди или звери — он дышал через поры земли, шептался листьями, наблюдал через пустые глазницы дуплистых деревьев.