Индийский поход. Сотник

Мы двинулись к Аму-Дарье — не по знакомой дороге, откуда пришли, а повернули на юго-восток, держа курс на Мазар-и-Шариф. Это был путь в неизведанное, в земли, которые лишь изредка мелькали на старинных картах и о которых ходили лишь туманные слухи. Сначала путь пролегал по безжизненной, на первый взгляд, равнине. Это была не та пустыня с величественными, вечно движущимися барханами, что так часто рисуют в воображении европейцы. Нет, это была плоская, выжженная солнцем земля, усыпанная мелкой галькой и редкими, чахлыми кустиками верблюжьей колючки. Горизонт здесь расплывался в мареве, дрожал, обещая оазисы, которых на самом деле не существовало.

Я смотрел на эту бескрайнюю пустошь из лесса, и в памяти невольно всплывали картины из моего, будущего, мира. Я вспоминал, как в советском Узбекистане инженеры и агрономы пытались вдохнуть жизнь в подобные равнины, прокладывая каналы, орошая поля. Они добились своего, превратив эти безводные земли в хлопковые плантации, но ценой этому стала трагедия Арала, умирающего моря, которого лишили амударьинской воды, бездумно высосанной для нужд сельского хозяйства. Тогда мы покорили природу, но какова была цена? Здесь же, в девятнадцатом веке, земля оставалась такой, какой ее сотворил Бог, и человек лишь учился подчиняться ее суровым законам.

Вдоль древних караванных путей, что некогда связывали великие империи, мы встречали старинные караван-сараи. Не современные, бухарские, а почти монументальные постройки, сложенные из жженого кирпича или камня, с толстыми стенами и просторными дворами, способными вместить сотни верблюдов и их погонщиков. В их очертаниях чувствовалась мощь и продуманность, они были свидетелями былого величия, когда торговые караваны нескончаемым потоком тянулись через эти земли, принося богатство и процветание. Именно тут проходил Великий Шелковый путь из Китая в Византию и дальше. Но теперь эти гигантские сооружения, раббат, стояли опустошенными, их резные ворота были разбиты, крыши частью обвалились, а во дворах гулял лишь ветер, поднимая клубы пыли. Никто не следил за ними, не ремонтировал, не восстанавливал. Больше всего расстраивало плачевное состояние каменных цистерн-сердоба, назначение которых заключалось в сборе дождевой воды. Они были полупусты — наглядный и красноречивый признак упадка, что медленно, но верно охватывал Бухару и ее владения. Мне это не нравилось. Упадок означал слабость, а слабость — благодатную почву для интриг и внешнего вмешательства.