Индийский поход. Сотник

Как я и ожидал, на нас вывалили кучу мелких подробностей, да вот незадача: все опять сводилось к мехтеру. Он должен был проверить указ с печатью от эмира, подтверждающего полномочия посольства, потом ввести гостей в зал приемов, доложив о цели их прибытия. Затем приходил черед подарков. Если хан был доволен, он отвечал: «Посол, ты жив и здоров? Твой приход честь для меня». Такая формулировка служила сигналом для начала переговоров.

— Полковник Дюжа нам мехтером послужит, — рассмеялся я. — Послы у него как бы под арестом. Вот он их и приведет.

Примерно так все и вышло.

Хан вновь восседал на своем «троне» перед куринишханы, выполнявшего теперь роль не зала судебных заседаний, а зала приемов. По периметру площади выстроились казаки с обнаженными саблями и десяток киргизов, где-то набранных Мамашем. Справа от кресла стояли Платов при всех регалиях и генералы, слева — уцелевшие после разгрома заговора верховные улемы. Где-то неподалеку орали посаженные на кол заговорщики — этакий средневековый вариант оркестра Почетного караула (3).

Появился Дюжа и, слегка дурачась, объявил:

— Послы бухарские!

— Проси! — буркнул Платов, не обращая внимания на Мамаш-хана.

Привели троицу посланников.

Ночью я не особо их разглядывал, теперь же мог рассмотреть в подробностях. Парочка в расшитых шелковых халатах походила на смесков, результат смешения татарской и персидской крови. Широкоскулые, жидкобородые, они обладали одновременно чувственными губами и выразительными глазами навыкат. Третий был другим. С густой черной бородой и хищным носом-клювом, смуглый, он скорее походил на пуштуна, на которых я в свое время насмотрелся. Такой же колючий взгляд из-под бровей — опасный тип, старавшийся держаться в тени остальных бухарцев. Но без особого успеха. Он даже чалму носил иную, не говоря уже о его выправке и несуетливых движениях, выдававших в нем бойца. Его представили как Медраим-Агу.

Послы передали подарки для хана — пачки халатов, шелковые ковры и несколько седел с богатой отделкой.

— Пусть говорят, чо надо! — махнул Платов рукой.

Бухарец — не Медраим-Ага, а другой — завел цветастую речь о вечной дружбе между ханством и эмиратом, о замечательных изменениях в политическом устройстве Хивы, которое поспособствует пресечению хищничества на караванных путях, о пользе от изгнания туркменов-разбойников, о долгих традициях добрососедства урусов и Бухары…

Атаман, постепенно наливаясь кровью, внимательно слушал это долгое выступление с множеством витиеватых выражений восторга, с экскурсами в историю, ссылками на священные тексты. Мне показалось, что он не только раздражен, но и порядком устал — давала себя знать бессонная ночь. Я быстро сбегал в его покои и притащил ему табурет.