Индийский поход. Сотник

Раз ты назвал этих женщин своими, ты отвечаешь за их нравственность и достойное поведение.

Кажется, это объявление и особенно мое признание очень развеселило девушек. Мне показалось, что из-под чадры Марьяны раздался смешок — ей Зара могла передать мой диалог с таможенником, вещавшего на фарси (мне переводил Есентимир).

Мне же было не до смеха. Я надеялся, поверив Волкову, что оставил в Бухаре религиозный фанатизм, где даже заставляли персов-шиитов, попавших в рабство, менять веру, не говоря уже о русских. Что Кабул, бывший не так давно, во времена Бабура, культурной мировой столицей, более веротерпим. Напрасные надежды! «Пей вино в кабульском замке», — написал Бабур три века назад, сейчас эти строки звучали как святотатство. Политические неурядицы, закат торговли по Великому шелковому пути, переход власти в руки малообразованных племенных вождей, к каковыми относились и Дуррани — все это способствовало росту влияния улемов, мечетей и медресе со всеми вытекающими последствиями. По сути, я мог наблюдать в Центральной Азии уже во всю идущий процесс перерождения ислама из религии, несущей прогресс, в реакционную, крайне ограниченную и создающую цивилизационный конфликт — то, что в моем будущем превратится в кровоточащую мировую язву (3).

— Вот как в Кабуле относятся к посланцам хранителя веры на Кавказе! — ответил я, злобно ощерившись и даже погладил рукоять своего кинжала.

Таможенника моя эскапада не проняла — привык, выходит, к злобным визитерам столицы.

— Я сказал, незнакомец, ты услышал. Добро пожаловать в славный город Кабул! — ответил он, внимательно изучая рубин в навершии моей камы.

— Где нам найти себе пристанище? — смирился я с наглостью офицера, незаметно кивая Есинтимиру. Тот ловко проделал то, с чего следовало бы начинать — передал таможеннику небольшой, но тяжелый позвякивающий мешочек.

— Попытайте счастья в караван-сараях вокруг базара, уважаемый. Лучше в тех, что примыкают к садам Бабура, — тут же подобрел таможенник и подробно объяснил нам дорогу сквозь запутанный серпантин городских улиц.

Позвякивая уздечками, гордо подбоченившись, заломив папахи на бритые затылки, мой отряд въехал в Кабул. Руки каждого казака лежали на рукоятках шашек и сабель — мы пришли с миром, но не забывали о войне.

Торжественность нашего въезда испортил ветер. Сначала слабый, он усиливался с каждой секундой, заставляя стонать и качаться редкие чинары, украшавшие въездную улицу. Постепенно он перерос в настоящую бурю, разогнав зевак и накрыв Кабул облаками пыли. На наше счастье нам встретился вход в огромный караван-сарай, куда мы и въехали всей толпой.

* * *Окрестности Парижа, замок Мальмезон, 22 августа 1801 года.