Индийский поход. Хорунжий

С ученой головой этой. Парень ты шустрый и глазастый — это я с первого взгляды понял. И решительный. Такой мне сейчас и нужен, а не немогузнайка."

"Я чуть не поперхнулся воздухом. С Волковым? В степь?

— Ваше превосходительство!

— Не боись. Плановщиком тебя сделаю, то бишь, квартирмистером (4). Забирай казаков, с которыми приехал, возьми этого Волкова, проводников толковых из каравана и давайте к Синему морю, Арал-Тенгизу то бишь. С заданием — трассировку пути армии сделать. Будете идти, колодцы описывать, их дебет замерять, пригодность для большого войска определять. Опасности отмечать — где засада может быть, где пески зыбучие. Искать лучшие места для переправ через реки, ежели попадутся. Все донесения мне лично, фурьерами сразу.

Он замолчал, глядя куда-то в темноту.

— Разведку полковую, конечно, тоже вышлю, но… — он повернулся ко мне. — Но главная надежда — это ты, Петро. А точнее — ученая голова Волкова. Он ведь все замеряет, все запишет, в астролябию свою поглядев. Нам нужна точность. Чтобы мы знали, где ждать воду, сколько ее там. Где можно стать лагерем, где нельзя. Каждая мелочь важна.

Он хлопнул меня по плечу.

— Полковнику твоему, Емельяну Никитичу, я сам сообщу. Снаряжайся.

(1) Барантщик — угонщик скота, член отряда, отправившегося в набег за барантой, то есть, за скотом-добычей. Казацкое выражение «слаще нет баранты» означает варево из отбитого у неприятеля скота.

(2) Односумы — однополчане.

(3) Закубанский поход 1783 года Суворова покончил с Ногайской ордой.

(4) «Плановщиком» атаман Платов всегда называл квартирмейстера, коего у казаков называли «квартирмистером» или сокращенно «квартирмистом».

(вот, что имели к 1796 г. и на что ругался Волков)

Глава 4

Ночью я сжег мосты. Не фигурально выражаясь, а в прямом смысле: думал-думал, ворочаясь на кошме, закутавшись в бурку, изводя себя мыслями, доводами и контрдоводами — и в конце концов, встал, подошел к прогоревшему костру и сжег в нем письмо, которое мне случайно досталось от фельдъегеря. Мог сразу отдать его полковнику Астахову. Мог вчера, раскаявшись, поведать о нем генералам — на колени бухнуться на ковры в кибитке, склонить повинную голову, но выполнить последнюю волю царева гонца… И все! Обсуждения, как степь с пустыней побороть, свернуты, генералы вздохнули с облегчением и тут же начали бы судить-рядить, как домой будут возвращаться, где переправы через Волгу искать. Можно было так все обставить, что меня бы не стали ругать, а, наоборот, похвалили бы.

Когда Платов поставил мне задачу, я вдруг понял, что вот он рубикон — пути назад нет: решись я на признание, прослыл бы трусом в глазах этого действительно выдающегося человека.