Индийский поход. Хорунжий

— С Орловым пойдешь Индию воевать!

— Да только прикажи, Государь! Хош Америку тобе в карман положим⁈

Как ни дико это звучало, но они сделали это. Нет, до Америки не дошли и Индию не завоевали, но серьезно к ней приблизились. То, что еще вчера казалось невозможным, непреодолимым, сегодня выглядит как легкая прогулка.

«Почти легкая, — улыбнулся атаман, — Пойди туда, не зная куда».

Он нахмурился и вцепился пальцами в зубец крепостной стены. Снова заворочал в голове, как каменные жернова, тяжелые думки. Ему было совершенно очевидно, что в таком виде оставлять Хиву нельзя, если двигаться дальше на Бухару.

«Ладно татарва, — думал он про йомутов, — ногаям хвост подрезали и этих укротим. Но русских людей-то воруют не они, а киргиз-кайсаки, здесь только рынок… И он всему голова. Рабство здесь запретим, и Яик наконец вздохнет? Или оставить „догму“? Почему у нас за персидского шаха должна голова болеть? Нет, выборочно нельзя — или поголовно, или никак. Нужно шаху письмо написать, чтобы нам золотишка подогнал за нечаянную помощь. За спрос грошей не берут»."

"Матвей Иванович замер, картина хивинских садов, зеленью которых он все это время любовался, исчезла на время как мираж. Ему вдруг открылось, будто окно распахнулось, что превратился в Фигуру. Он даже поежился — еще несколько лет назад ему бы в голову не пришло прыгать через Зубова, через политическую экспедицию, лезть в большую дипломатию.

«Растем, однако», — удовлетворенно подумал он, пытаясь вычеркнуть из души обиды последних лет. Опалу, костромскую ссылку, неправедный суд, обвинения в воровстве у своих полков, завершившееся заключением в равелин. Его — того, кто свои личные средства тратил на казаков, — обвиняли в казнокрадстве!

Платова перекосило от этого воспоминания, пальцы, вцепившиеся в камень, свело судорогой. От затаенной боли, от дикой злости на порушение его хозяйства, его конезаводов сердце забилось в груди раненой птицей.

Он часто задышал, пытаясь успокоиться. Мучительно захотелось выпить горчичной водки. Усилием воли он подавил вспышку гнева на царскую власть, хотя на мгновение мелькнула мысль-воспоминание о Стеньке Разине, сотрясателе устоев российских, об атамане Кореле, взявшего Москву для Лжедмитрия. Дон все помнит, Дон ничего не забыл. Ничего не простил…

Итак, Хива.

Как ее обустроить?

Рабство — запретить. Кто будет сопротивляться, тех пиками. И первых — туркменов. Даже тех, кто заявляет о себе, как об оседлых. Ни у кого из них нет мозолей на руках от мотыги — только от поводьев и шашки. Рабы на них работают, сами не горбатятся на полях. Стереть их с лица хивинской земли — воздух тут чище станет.

Дальше хан. Нужен свой, из Чингизидов, иначе ни узбеки, ни сарты, ни даже жидовины не поймут и не примут новой власти.