Индийский поход. Хорунжий

Встретился взглядом с Богатыршиным, лежавшим на земле и силившимся вырвать стрелу из груди. По нам пронеслись безжалостные ноги. Мне кто-то помог подняться. Встал. Бросился догонять, ориентируясь на белые повязки на рукавах. Красное пятно в серо-бурмалиновом тумане. Ткнул в него тальваром, ибо иного оружия не обнажил. В такой свалке от «бухарки» нет смысла. В лицо чуть не воткнулось копье с пышным султаном. Вовремя изогнул спину, пропуская над папахой острозаточенный наконечник. Выпрямился. Высокая баранья шапка. Нырок вниз, удар свободной рукой по бубенцам. Дикий крик…

Звуки битвы возвращались неохотно, а я захлопнул рот — смысл орать? Открывшаяся мне картина разочаровала, опрокинула. Об управляемости можно забыть. Все смешалось в яростной схватке, где твой брат-станичник мог вцепиться тебе в горло, не понимая, что душит товарища. Сверху палили и валили камни, калеча всех подряд. Халаты так и мелькали — но красных все меньше и меньше. Зато, словно мельницы, мелькали клинки в кольчужных руках с белыми повязками — то, что творил Григорич со своими людьми не укладывалось в моем сознании. Их сабли пели песню дамаска и крови, и мне было стыдно за свои слова «все по науке».

Какая наука⁈ Мы перли стенка на стенку в узком саженном пространстве, не боясь ни бога ни черта. Сам собой родился столь мне привычный крик «Ура!» Он заметался меж узких стен, подхваченный сотней глоток. И… туркмены дрогнули. Стих их «Алла, алла!» Мы сделали десять шагов вперед против двух три минуты назад. Потом двадцать. Потом….

Враг бросился наутек, и мы вырвались на открытое пространство. Мелькнула в стороне юрта на возвышении, узорные столбы, разбегающиеся белые чалмы. Завопили сбоку женщины — откуда взялись, добрались до гарема? — дурацкое, страшное место, где смешалась воедино застывшая в веках история с жаждой убийства."

"Пыль немного рассеялась, отступил дурман схватки. Я огляделся, вспоминая план-схему крепости, чтобы сообразить, что делать дальше. Мы прорвались на главный внутренний двор Куня-Арк. Судя по крикам наверху, у Дюжи получилось оседлать северо-западный угол форта. Я видел айваны с залом приемов и летней мечетью — вокруг запустение, разруха, это ни черта не дворец, даже ханский трон выглядел убогим креслом с пластинами почерневшего серебра. Мне, в черно-красно-сером рваном чекмене, которому теперь место только на свалке, этот трон подходил, как нельзя лучше.

Прошел вперед и уселся.

Над головой синие изразцы, передо мной трупы и лужи крови. Я глянул на свои руки. Бордово-красные. Руки убийцы, руки воина, руки победителя.

Я захохотал, и мой безумный смех отразился от свода полукупола, заметался меж резных колонн.