Индийский поход. Хорунжий

Нас обеих хотели в ханский гарем продать, да не успели. Зарушка, иди сюда, не бойся. Офицер добрый, я-то знаю.

— С чего это я добрый? — растерялся я, озабоченный подрывом командирского авторитета. — Я строгий!

Хотел еще пару слов добавить, но слова застряли в горле. Из комнаты не вышла — выплыла настоящая шамаханская царица. Она удерживала двумя пальцами платок у рта, закрывавший пол-лица, но так хитро, что были видны и тонкий обвод коралловых пухлых губ, и блестящие чуть выпуклые темные глаза, и нежно-оливкового цвета матовая кожа, словно светящаяся изнутри, и очень правильные гармоничные черты с мягкими обводами, и приветливая улыбка. Как она смотрела! Боже, кто их, девушек, такому учит⁈ В ее взгляде — не меньше мегатонны доброты…

Я одернул себя мгновенным усилием воли. Куда ты, старый пень разогнался⁈ Ведь и этой чаровнице не больше шестнадцати, а может и меньше — женщины Востока рано взрослеют.

— Ой! — вскрикнули обе девушки от нового выстрела из гаубицы.

Похоже, наши принялись за подготовку к штурму внутренней крепости. Куня-Арк, так ее назвал Волков? Не терпится атаманам до ханской казны добраться.

— Что же мне с вами делать? — подумал я вслух.

— Как что? — встрепенулся Лукашка. поедающий взглядом персиянку. — Защитить и обиходить! А этого, ну который во дворе — повесить!

— Правильно! — загалдели казаки. — Мыслимое дело — наших девок воровать⁈

Ну, вот! Стоило в отряде появиться бабам, путь и старшего школьного возраста, как дисциплина насмарку.

Я вздохнул:

— Приодеть их надо. По крайней мере, Марьяну.

— Да мы сейчас мухой метнемся, вашбродь, лавку какую распотрошим.

Снова ударила пушка.

— Отставить! У нас тут война, а не гульбище на майдане! О женском барахле можно и потом подумать.

* * *Хивинская цитадель, крепость Куня-Арк, 25 мая 1801 года

Иван Ступин, Егория сын, бывший унтер-офицер Оренбургского линейного батальона, а ныне один из урус-сардаров на службе хивинского хана, прижался ухом к холодной глинобитной стене. Снаружи, за толстыми стенами Куня-Арка, столицу Хорезма сотрясали раскаты орудий и далекие крики. В воздухе ощущался слабый, но безошибочный запах пороха и пыли. Сквозь редкие узкие окна казармы, служившей им тюрьмой последние три недели, пробивался бледный дневной свет, наполненный взвесью саманной пыли, поднятой не то ветром, не то близкими взрывами."

"— Ну что там, Григорич? — негромко спросил Павел, яицкий казак средних лет, захваченный киргизами на Урал-реке, проданный ими туркменам и отсидевший за непокорство несколько лет в казематах Хивы, прежде чем обменять свободу на службу хану и, как все прочие, на веру. Его лицо, изъеденное оспинами и опаленное азиатским солнцем, было спокойным, но в выцветших глазах мерцала привычная настороженность.