Империя

Пока он чувствовал на себе взгляд этого, как ему показалось при первой встрече, сопляка, его вообще не покидало ощущение, что этот взгляд сначала сдирает с него кожу, затем очищает кости от мышц, а продолжайся эта пытка еще минуты две, дело дошло бы до печенки с селезенкой. Вот дьявол, и угораздило же его вляпаться в эту историю…

О существований этих людей он узнал всего семь часов назад в кабинете своего старого дружка, главы администрации Усть-Неры. Тот позвонил ему еще накануне вечером:

— Макарыч, у меня-меня хорошие новости.

Макарыч в тот вечер как раз хорошо посидел с нужными людьми, которым он устроил отличную охоту. На оленей, с вертолетов. Так что в его слегка затуманенной голове не сразу сложилось, кто и по какому поводу звонит.

— Кто это говорит?

Самая большая номинальная шишка Оймяконского улуса рассмеялся:

— Не узнал. Богатым буду-буду."

"Тут наконец правильной мысли удалось пробиться в заполненные приятным алкогольным туманом мозги (подобная манера сдваивать слова среди его знакомых была присуща только одному человеку), и тот, кого назвали Макарычем, облегченно выдохнул:

— А, это ты, Захарыч… Проблемы какие?

Тот ответил все тем же веселым голосом:

— Наоборот. В общем, так, — ты мне завтра нужен здесь-здесь и желательно трезвый.

Макарыч обиженно втянул воздух:

— Обижаешь, разве ж я, когда нельзя, допускаю?

— Вот и отлично-отлично, — подытожил царь и бог территории размером с Бельгию (с населением, правда, вышла незадача — всего чуток поболее пятнадцати тысяч душ), — и не допускай. А завтра к десяти чтоб был как штык-штык. Понятно?

— Да в чем дело-то?

— А вот про это тебе сейчас-сейчас все равно говорить бесполезно, так что завтра все-все и узнаешь. — И он бросил трубку.

На следующий день в десять утра Макарыч, точно как штык, появился в приемной. Глава улуса был изрядной сволочью, и портить с ним отношения было себе дороже. Тот его уже ждал:

— А, Макарыч, заходи-заходи. — Пропустив гостя в кабинет, хозяин плотно притворил за ним дверь. Усадив Макарыча, он выудил из шкафа початую бутылку водки и стакан, щедро ливанул в оный живительной влаги.

— На, полечись.

Макарыч удивленно воззрился на мэра:

— Ты ж сказал — трезвый?

Тот, осклабившись, суетливо потер руки:

— Ладно, я ж вижу, как тебе тяжко-тяжко.

Макарыч хмыкнул. Бог ты мой, реки горят, камни текут, галка в сосне утонула. Да чтоб этого жлоба беспокоили такие мелочи, как чье-то здоровье… Судя по всему, длинный сизый нос этого проныры учуял деньги, причем очень большие. Однако стакан Макарыч взял (еще бы, вряд ли на одной шестой части суши найдется существо мужского пола, способное отказаться от дармовой выпивки).