Империя Греха

Я знаю, потому что мама не смогла, а когда смогла, было уже слишком поздно. Поэтому, пожалуйста, помоги этой девушке, если сможешь.

Я делаю паузу, опуская руку с ноутбуком на бок. Эмоции в ее голосе такие необработанные и настоящие. Более реальные, чем все, что я слышал от нее до этого. Я всегда подозревал, что она что-то скрывает, что она хитра и коварна по какой-то причине, но никогда не думал, что все будет так.

Она уже даже не сосредоточена на ноутбуке, только на мне. В ее жесткой позе, в том, как она постоянно поправляет очки и прикасается к груди, словно это удерживает ее на месте, чувствуется отчаяние.

Я сгибаю пальцы на ноутбуке.

— Почему было слишком поздно?

— Что?

— Ты сказала, что твоя мать не могла попросить о помощи, а когда попросила, было уже слишком поздно. Почему?

— Потому что... — она поглаживает край своих очков, сжимает рубашку в кулаке, затем сглатывает. — Потому что... человек, которого она попросила о помощи, был не совсем рыцарем в сияющих доспехах.

— И ты думаешь, что я рыцарь?

— Ты адвокат.

— Это не делает меня героем.

— Герой — это последнее, что нужно таким женщинам, как моя мама и эта девушка.

— Почему это?

— Потому что герои следуют правилам и думают о благополучии мира. Они скованы устаревшими кодексами чести и самонавязанной моралью, и это может работать в черно-белом платоническом идеализме, но это не реальность, это не то, как все работает. В жизни иногда герой должен превратиться в злодея.

— Так вот кто я? Злодей?

— Я слышала, что ты можешь им стать, если того требует ситуация.

— Значит, я по совместительству злодей?

— Я предпочитаю термин — темный воин справедливости.

— И ты веришь в это? В справедливость?

— Я должна, потому что если нет, то мне не во что будет верить, не на что надеяться, а это просто... слишком мрачно, чтобы думать об этом. — она смотрит на меня в течение доли секунды, затем опускает голову. — А ты?

— Верю ли я во что?

— Веришь ли ты в справедливость?

— Не совсем.

— Тогда... почему ты стал адвокатом?

— Потому что правосудие меня когда-то поимело, и я имею его в ответ. Это своего рода обида. У нас с правосудием то, что люди называют отношениями любви-ненависти.

Не знаю, какого черта я ей все это рассказываю, если я ни с кем об этом не говорю, даже с Тил.

Мое представление о справедливости было искажено с самого детства, и по мере взросления оно только усложнялось. Большую часть времени я ненавижу справедливость, но ее использование придает моей жизни смысл.

Однако я не люблю, когда другие узнают о моих отношениях с этим, поэтому тот факт, что я только что рассказал ей обо всем этом, первый.

Возможно, это из-за того, что она открылась о своей матери. Возможно, из-за того, что она украдкой поглядывает на меня, хотя обычно ее голова опущена, поклоняясь земле.