Империй. Люструм. Диктатор

Увидев, что к нам быстро приближаются солдаты, он крикнул мне:

— Никто не должен сражаться!

А потом обратился к рабам:

— Положите оружие! Ваша преданность для меня — большая честь, но единственная кровь, которая должна здесь пролиться, — моя!

Легионеры обнажили мечи. Военный трибун, возглавлявший их, был грубым, волосатым и смуглым. Его брови под козырьком шлема образовывали густую черную линию.

Он выкрикнул:

— Марк Туллий Цицерон, у меня есть предписание казнить тебя!

Все еще лежа в носилках, подперев подбородок рукой, тот спокойно смерил его взглядом с ног до головы.

— Я тебя знаю, — сказал он. — Уверен. Как тебя зовут?

Военный трибун, явно захваченный врасплох, ответил:

— Мое имя, если тебе нужно его знать — Гай Попиллий Ленат, и мы вправду знакомы. Но это тебя не спасет.

— Попиллий, — пробормотал Цицерон. — Вот именно.

Затем он повернулся ко мне:

— Помнишь этого человека, Тирон? Он был нашим клиентом — пятнадцатилетний парень, убивший своего отца, когда я еще только начинал. Его приговорили бы к смерти за отцеубийство, если бы я не спас его, при условии, что он станет солдатом. — Цицерон засмеялся: — Полагаю, это своего рода справедливость!

Я посмотрел на Попиллия и действительно вспомнил его.

— Хватит разговоров, — сказал тот. — Указом совета по устройству государственных дел смертный приговор должен быть приведен в исполнение немедленно.

Он знаком приказал своим солдатам вытащить Цицерона из носилок.

— Подождите, — сказал Цицерон. — Оставьте меня здесь. Я хочу умереть вот так.

Он приподнялся на локте, как побежденный гладиатор, запрокинув голову, горлом к небу.

— Что ж, если ты желаешь… — сказал Ленат и повернулся к своему центуриону. — Давай покончим с этим.

Центурион встал куда следовало, расставил ноги и взмахнул мечом. Сверкнул клинок, и в тот же миг Цицерон получил ответ на вопрос, мучивший его всю жизнь. Свобода погасла на этой земле.

Легионеры отрезали ему голову и руки и положили их в мешок, заставив всех нас сидеть и смотреть на то, как они это делают. Потом они ушли."

"Мне сказали, что Антоний был в таком восторге от этих трофеев, что дал Попиллию награду в миллион сестерциев. Говорили также, что Фульвия проткнула язык Цицерона иглой. Правда ли это, я не знаю. А вот что случилось вправду: по приказу Марка Антония голову, которая произносила филиппики, и руки, которые их писали, прибили к ростре в знак предостережения всем, кто вздумает противостоять триумвирату, и они оставались там несколько лет, пока не разложились и не свалились на землю.

После того как убийцы ушли, мы отнесли тело Цицерона вниз, на берег, устроили погребальный костер и в сумерках сожгли его.

Потом я отправился на юг, в свое имение на берегу Неаполитанского залива.