Империй. Люструм. Диктатор

Усилившийся ветер вздымал крутые волны, и наше маленькое суденышко чуть ли не вставало на корму, чтобы затем рухнуть носом вперед, окатив нас соленой водой. Пожалуй, было даже хуже, чем во время прошлого бегства, — на сей раз мы не могли нигде укрыться."

"Мы с Цицероном сидели, съежившись, в плащах с капюшонами, в то время как моряки пытались грести поперек набегающих волн. Лодка начала наполняться водой, угрожающе садясь в воду — все ниже и ниже. Всем, даже Цицерону, пришлось вычерпывать ледяную воду, отчаянно загребая ее руками и вышвыривая за борт, чтобы не утонуть. У нас онемели лица, руки, ноги. Дождь ослеплял нас, мы глотали соленые брызги. Моряки храбро гребли много часов, но в конце концов измучились и сказали, что им нужно отдохнуть. Мы обогнули скалистый мыс, двинулись к пещере и подошли как можно ближе к берегу, прежде чем всем пришлось выпрыгнуть и вброд идти на сушу. Цицерон погрузился в воду почти по пояс, и четыре моряка вынесли его на землю, положили и вернулись, чтобы помочь своим товарищам с лодкой. Моряки полностью вытащили ее на берег, опрокинули на бок и подперли ветками, срезанными с ближайших миртовых деревьев, а из паруса и мачты наскоро соорудили убежище. Они даже ухитрились разжечь костер, хотя древесина была сырой и ветер нес дым то туда, то сюда, отчего мы задыхались и у нас щипало глаза.

Вскоре наступила темнота, и Цицерон, за все время плавания ни разу не пожаловавшийся, похоже, заснул. Так закончился пятый день декабря.

Я проснулся на рассвете после беспокойного сна и обнаружил, что небеса прояснились. У меня ныли кости, а одежда сделалась жесткой от соли и песка. Я с трудом встал и огляделся. Все еще спали, кроме Цицерона. Он исчез.

Я осмотрел берег, вгляделся в море, потом повернулся и окинул взглядом деревья. Между ними виднелась небольшая брешь, которая, как оказалось, вела к тропе, и я зашагал по ней, зовя Цицерона. Тропа вывела меня на дорогу, и я увидел, что Цицерон, пошатываясь, идет по ней. Я снова окликнул его, но он не обратил на меня внимания, медленно и нетвердо бредя в ту сторону, откуда мы явились. Я догнал его, пошел рядом и заговорил со спокойствием, которого на самом деле не ощущал:

— Нужно вернуться к лодке. Рабы в доме могли рассказать легионерам, куда мы направились. Может, те ненамного отстали от нас… Куда ты?

— В Рим. — Он даже не взглянул на меня, продолжая идти.

— Что ты будешь там делать?

— Покончу с собой на пороге дома Октавиана. Он умрет от стыда.

— Не умрет, — сказал я, схватив его за руку, — потому что у него нет совести. И солдаты замучают тебя до смерти, как сделали это с Требонием.

Цицерон взглянул на меня и остановился:

— Ты так думаешь?

— Я это знаю.

Я взял его за руку и осторожно потянул назад.