Империй. Люструм. Диктатор

 — Настоятельно прошу тебя, мой Цицерон, — если тебе ясны моя жизнь, рвение, достойные Лепида и так настойчиво проявленные в деле управления государством в прошлое время, то ожидай в будущем равного или более славного, чем это, и считай, что тебе следует защищать меня своим авторитетом в той мере, в какой я ввиду твоих заслуг в большем долгу перед тобой»[162].

— Я не понимаю, — сказал я. — Почему ты так расстроен?"

"Цицерон вздохнул и выпрямился, и я, к огромной своей тревоге, увидел в его глазах слезы.

— Это означает, что он намерен присоединиться со своим войском к Антонию и заранее запасается оправданиями. Его двуличность так неуклюжа, что едва ли не прелестна.

Конечно, он был прав. В тот же день, тридцатого мая, когда Цицерон получил лживые заверения Лепида, сам Антоний — длинноволосый и бородатый после почти сорокадневного бегства — появился на дальнем берегу реки напротив Лепидова лагеря. Он перешел реку вброд, по грудь в воде, облаченный в темный плащ, после чего поднялся к палисаду и начал разговаривать с легионерами. Многие знали Антония по Галлии и по гражданским войнам, и люди собрались, чтобы послушать его. На следующий день он перевел через реку всех своих солдат, и воины Лепида встретили их с распростертыми объятьями. Они срыли свои укрепления и позволили Антонию войти в их лагерь без оружия. Антоний оказал Лепиду величайшее почтение, назвал его «отцом» и уверил, что тот сохранит свою должность и прилагающиеся к ней почести, если присоединится к нему. Солдаты разразились приветственными криками, и Лепид согласился.

По крайней мере, именно такой рассказ они состряпали вместе. Цицерон не сомневался, что эти двое с самого начала вошли в соглашение и заранее договорились о встрече. Но, притворяясь, что покорился непреодолимой силе, Лепид выглядел не таким отъявленным предателем.

Через десять дней донесение Лепида о бедственном повороте событий достигло сената, хотя панические слухи опередили гонца. Корнут зачитал письмо вслух в храме Конкордии: «Богов и людей, отцы-сенаторы, привожу я в свидетели того, каких мыслей и намерений я держался по отношению к государству, и того, что я признавал самым важным всеобщее спасение и свободу; я вскоре доказал бы вам это, если бы судьба не вырвала у меня моего собственного замысла, ибо все войско, подняв восстание, оказалось верным своему обычаю сохранять жизнь гражданам и всеобщий мир и, сказать правду, заставило меня взять на себя дело спасения и невредимости столь многочисленных римских граждан. При этих обстоятельствах молю и заклинаю вас, отцы-сенаторы, — отбросив личные обиды, заботьтесь о высшем благе государства и милосердие мое и моего войска во время гражданских раздоров не считайте преступлением»[163].