Империй. Люструм. Диктатор

Он выглядел утомленным, беспокойное притопывание бросалось в глаза сильнее, чем когда-либо. Он рассказал, что уже два месяца не выходит из дома, — это было удивительно, учитывая, что он являлся городским претором и ему запрещалось находиться вне Рима больше десяти дней в году. Во главе стола сидела его мать, Сервилия, на совете также присутствовали Порция, жена Брута, и его сестра Терция — супруга Кассия. Наконец, там был Марк Фавоний, бывший претор, известный под прозвищем Обезьяна Катона из-за близости к дяде Брута. Терция объявила, что Кассий скоро прибудет.

Цицерон предложил, чтобы я заполнил время ожидания подробным отчетом о недавних прениях в сенате и на народном собрании, после чего Сервилия, до того не обращавшая на меня внимания, перевела на меня свой свирепый взгляд и сказала:

— О, так это твой знаменитый соглядатай?

Она была Цезарем в женском платье — самое подходящее для нее сравнение: быстро соображающая, красивая, надменная, твердая как скала. От диктатора она получила щедрые дары, включая поместья, отобранные у врагов, и множество драгоценностей, захваченных им во время завоевательных походов; но когда сын Сервилии подготовил его убийство и ей доставили весть об этом, ее глаза остались сухими, как драгоценные камни, врученные бывшим возлюбленным. И в этом она тоже была похожа на Цезаря. Она внушала Цицерону легкий благоговейный трепет.

Запинаясь, я кое-как прочел свою скоропись, все время сознавая, что Сервилия пристально смотрит на меня. Под конец она сказала с превеликим отвращением:

— Уполномоченный по сбору зерна в Азии! И ради этого убили Цезаря — чтобы мой сын мог стать торговцем зерном?

— И все равно я думаю, что он должен принять это назначение, — сказал Цицерон. — Это лучше, чем ничего, и уж определенно лучше дальнейшего пребывания здесь.

— По крайней мере, относительно последнего я с тобой согласен, — отозвался Брут. — Я не могу больше прятаться от людей. С каждым днем я все больше теряю их уважение. Но Азия? Нет, на самом деле мне нужно отправиться в Рим и начать делать то, что всегда делает городской претор в такое время года: устроить Аполлоновы игры и показаться римскому народу.

Его выразительное лицо было полно муки.

— Ты не можешь отправиться в Рим, — ответил Цицерон. — Это слишком опасно. Послушай, Брут, мы можем потерять почти любого из нас, но не тебя — твое имя и твоя слава объединяют вокруг тебя всех друзей свободы. Мой тебе совет: прими назначение, достойно веди общественную работу вдали от Италии, в безопасности, и ожидай благоприятных событий. Все меняется, а в государственных делах все меняется постоянно.

Тут появился Кассий, и Сервилия попросила Цицерона повторить только что сказанное.